Книга Тот, кто вырезал моё сердце, страница 49 – Кассиан Маринер

— Я за лекарем! — засуетился Шэнь.

— Нет! — крикнула я, хватая старика за рукав. — Ночью лекаря не найти, ворота кварталов закрыты. Пока ты добежишь, он истечет кровью. Неси горячую воду, чистое полотно и крепкое рисовое вино. Самое крепкое, какое есть в погребе. И иглы.

— Иглы? — Шэнь посмотрел на меня с ужасом. — Ты собрался шить его, как рваный мешок?

— Я собрался спасти ему руку, — отрезала я голосом, в котором сама себя не узнала. Это был голос Мастера. — Беги, дядюшка! Живо!

Когда Шэнь убежал, я осталась с ним наедине. Разрезала окровавленный рукав кинжалом. Ткань присохла к ране, и мне пришлось отмачивать её водой, стараясь не причинять ему боли.

Рана была страшной. Меч наемника прошел глубоко, рассекая мышцы почти до кости. Края раны разошлись, напоминая красный, жадный рот. Кровь пульсировала толчками.

Меня замутило, к горлу подкатил ком. Я — плотник и привыкла видеть смолу, а не кровь. Но я заставила себя сделать глубокий вдох.

«Представь, что это дерево, — сказала я себе. — Треснувшая балка. Её нужно стянуть скобами. Это просто работа. Просто механика».

Вернулся Шэнь с тазом и вином.

— Держи лампу, дядюшка, — скомандовала я. — И не трясись, мне нужен свет.

Я промыла рану вином. Хань Шуо, даже в беспамятстве, дернулся и зашипел сквозь зубы.

— Тише, тише, — прошептала я, гладя его по здоровому плечу. — Сейчас станет легче.

Я взяла тонкую, стальную иглу, которую прокалили над огнем и вдела шелковую нить. Руки дрожали, но стоило коснуться его кожи, как дрожь прошла.

Первый стежок, игла вошла в плоть. Кожа у него была плотной и упругой. Я шила живую ткань так же тщательно, как шила бы дорогой бархат. Стежок за стежком, стягивая края, закрывая этот ужасный разрыв.

Кровь пачкала мои пальцы, запах железа и вина кружил голову. Шэнь отвернулся, не в силах смотреть, я же не отрывала взгляда от работы и молилась каждому стежку. Пусть заживет. Пусть рука слушается. Пусть он снова сможет держать резец.

Когда последний узел был завязан, я наложила повязку, пропитанную заживляющей мазью (барсучьей, которой он лечил мои пальцы). Хань Шуо дышал тяжело и прерывисто, а лицо пылало. Началась лихорадка.

— Иди спать, дядюшка, — сказала я Шэню, вытирая окровавленные руки. — Я посижу с ним.

— Ты сам едва на ногах стоишь, Лин И, — покачал головой старик. — Ты же тоже ранен?

— У меня только синяк. Иди, завтра стройка встанет без присмотра, тебе нужно будет открыть ворота рабочим.

Когда старик ушел, я опустилась на пол рядом с кроватью. Сил не было даже на то, чтобы сесть на стул. В комнате было тихо, только треск фитиля в масляной лампе да тяжелое дыхание Мастера.

Я смотрела на него. Теперь, когда он спал, маска надменности исчезла. Он выглядел молодым и бесконечно уязвимым. Прядь серебряных волос прилипла к влажному лбу. Я протянула руку и осторожно убрала её. Его кожа была сухой и горячей, как нагретый солнцем камень.

— Зачем вы это сделали? — прошептала я в тишину. — Зачем закрыли меня собой? Я всего лишь...

«...инструмент», — хотел сказать разум. «...женщина», — подсказало сердце.

Он знал, кто я, и все равно рискнул жизнью.

Внезапно он заметался по подушке. С его губ сорвался стон.

— Холодно... — пробормотал он. — Как холодно... Звезды... почему вы молчите?