Книга Пламя моей души, страница 73 – Елена Счастная

Наутро тихо растолкала её Димина: оказалось, что та уже готова выходить, одета даже. Как не услышала Елица её сборов, непонятно. Боянка вон тоже спать продолжала на своём месте — так безмятежно — верно, устала накануне очень. Как бы тихо они ни пытались уйти, а всё равно проснулся Радим, поднял голову, всматриваясь сонно перед собой, вздохнул и сел. Димина тут же к нему подошла, оставив Елицу у двери. Обняла супруга нежно, что-то шепнула, указав на стол, где стояла, накрытая рушником широким, приготовленная утрення.

Не могла она с мужем и тут не попрощаться долго и ласково. Даже в груди где-то защемило от того, что сейчас, может, ему не так и плохо живётся — и не посмотри, что приворожен явно. И будет ли рад он освободиться, если всё же получится найти ту ниточку, что повязала ему травница, да оборвать?

Радим ещё раз обнял напоследок жену и вдруг поверх плеча её на Елицу посмотрел. Совсем не так безразлично, как поначалу, когда только приехали гости к его порогу. Не забыл он, видно, разговора их давишнего. А может, и думал над ним после — кто ж его душу замутнённую теперь разгадает?

Скоро вышли они с Диминой во двор, а там и по тропинке узкой, укрытой склонившейся к ней высокой травой — дальше, в густую неприветливую чащу. Вблизи жилья людского как будто расступались деревья, не теснились друг к другу, пропуская ласковый свет Дажьбожьего ока, к земле самой. А здесь, стоило только меньше версты пройти вглубь рощи осинной, как сменились они сначала соснами редкими, раскинувшими в стороны мохнатые ветви, а после и елями сумрачными, протягивающими бороды свои едва не к корням собственным.

Трава стала низенькой, совсем зачахнув в тени, присыпанная хвоей старой, пожелтевшей. Запахло со всех сторон грибами, только-то показавшими сморщенные головки над землёй. Дышало всё здесь сыростью промозглой, хоть где-то в вышине, за плотным пологом ветвей, сияло Око щедрое.

Тропинка, которой здесь, казалось бы, и быть не должно, всё вилась по буграм и колдобинам, по камням мелким, средь подтопленных низин и по пригоркам невысоким, за которыми ждало невесть что. Ещё слышалось со всех сторон явление жизни, что наполняла дремучую, заросшую, что брошенная лядина — бурьяном — чащу. Мелькнул в стороне рыжей стрелой олень быстроногий. Замер на миг среди кустов и посмотрел, вытянув стройную шею, на женщин, что продирались вперёд. Верещали сороки, перескакивали порой с ветки на ветку, почти оглушая своим звонким стрёкотом.

А после вдруг смолкли совсем птицы, будто не хотели даже они жить здесь, в дикой глуши. Потонул последний свет Ока в гуще ветвей — и стало зябко от сырости, что струилась по лодыжкам, словно пальцы холодные запуская под подол. А ещё хуже стало, тревожнее, когда расступился вдруг лес единым махом и увязли ноги едва не по щиколотки в рыхлой земле, чёрной, как будто до сих пор укрытой слоем набухшего влагой пепла. Вытянутый с запада на восток обгорелый шрам от прошедшего здесь когда-то пожара, открыл вдалеке очертания — размытые, но всё ж разборчивые — погибшего капища.

Димина приостановилась немного, отступила в сторону, давая Елице разглядеть всё издалека. И та почуяла сразу, ещё не приблизившись к святилищу, что не солгала ничуть травница: сила на этом месте ворочалась страшная, давняя, намертво выросшая в землю эту, в деревья кругом — могучие, может, ещё больше от того, что росли они рядом с ним.