Книга Пламя моей души, страница 118 – Елена Счастная

Вспомнив о том, поразмыслив, Елица и не заметила, как упёрлась взглядом в спину Ледена, прямую, сильную. Он покачивался слегка в седле, отчего между лопаток его, по плечам, перекатывались мягко мышцы — даже под рубахой видно. Как поймала себя на том, что любуется им открыто — того и гляди Боянка похихикивать начнёт — Елица тут же взор в сторону отвела. Да наткнулась им на Радима, который уж, верно, давно за ней наблюдал. Тот ничего говорить не стал, не стал колоть подозрительностью и ревностью, на которую, чего уж скрывать, имел право. И Елице — страшно признать — не было стыдно. Напротив, то, что случилось между ними с Леденом, не давало покоя до сих пор. Давило необходимостью высказать больше, чем уже было сказано, вытрясти из него душу вместе с правдой о том, что он думает делать дальше. Неужели просто забыть?

Елица тряхнула головой, пытаясь вымести из неё ненужные, тягучие, словно кисель горячий, мысли. Чего гадать? Княжич всё дал понять — ему лучше в стороне от неё. И ей, наверное, тоже. Только почему так тянет в груди, словно жилы какие скручивает — и болью отдаёт в самую глубину нутра?

Скоро Боянка прикорнула, свесив голову на грудь — навалилась на борт телеги плечом, тихо вздохнув. Помолчав вдоволь, братья свели коней своих ближе друг к другу и заговорили о чём-то неразборчиво. Как и отроки на козлах. Показалось, прозвучало в разговоре княжичей имя стрыя мельком. Видно, и они чувствовали скорое окончание их мытарств общих — а там им тоже домой возвращаться, забирать то, что по праву крови им положено.

Радим покосился на хрипловато сопящую челядинку, обвёл взглядом остальных и к Елице приблизился.

— Скажи, Еля, у тебя был другой мужчина за это время? — он выразительно посмотрел в спины княжичам, явно давая понять, о ком говорит.

Она повела плечами — таким холодком неприятным пробежался от шеи вниз его вопрос. Подняла взгляд на мужа — и заметила в нём незнакомую доселе сталь, стылую стену обиды и отчуждённости. Стало быть, не прошли годы рядом с Диминой бесследно. Боянка шевельнулась было, вздохнула но снова замерла.

— Тебе о ком сказать? — Елица сжала руки на поводе. Сильно, до того, что пальцы онемели. — О тех, кто по воле моей был?

Радим озадачился, кажется. Качнул головой:

— А о ком ещё?

— Тогда никого не было.

Она отвернулась, не желая больше ворошить. Да только супруг, кажется, ответом её сдержанным вовсе не удовлетворился — лишь разгорелся желанием всё разузнать пуще.

— Что же, сказать хочешь, что кто-то из них силой тебя взял?

Ощутимо навострили уши отроки на облучке, хоть и продолжали, кажется, тоже разговаривать о чём-то своём. У них заботы тоже есть: за долгими дорогами за отлучкой из детинца могли они подрастерять навыки, что пригодятся им осенью на Посвящении. Обиднее ничего нет, как ещё год в отроках на побегушках носиться. От том они сейчас и судачили ворчливо.

— Не говори чепухи, — Елица и сама подивилась тому, с каким раздражением это сказала.

Едва удержалась — видит Макошь, не даст соврать Перун справедливый — не уехала вперёд, под защиту княжичей. Ведь душу сейчас расспросами вынет, не подождёт, как наедине можно будет остаться и всё выяснить. Да и не хотелось пока с ним с глазу на глаз оказываться. Уж неведомо, почему.