Книга Пламя моей души, страница 116 – Елена Счастная

Чаян хмыкнул очень недобро, осклабился, раздумывая, верно, что бы ещё такого сказать, дабы и вовсе Радима в пыль втоптать.

— Что ты сделал для неё, кроме того, что мужем ей назвался? Разве был ты ей мужем по совести? — заговорил он чуть спокойнее. — Так что рот свой захлопни. Только из-за Елицы я тебе ещё морду не расквасил.

И было бы из-за чего, да кровь вскипевшую им обоим унять было трудно. Отроки, собираясь в дорогу, только сновали туда-сюда, с любопытством поглядывая на них. Боянка и вовсе в угол едва не забилась, спрятавшись за Елицу, которая за голову схватиться хотела от того вздора, что они оба сейчас несли. Но и влазить в перепалку не торопилась: пусть уж выскажут друг другу всё, что накопилось. Чаян — разочарование от того, что она оказалась женой мужней, и теперь хоть обручье без раздумий ему отдавай — никто не осудит. А Радим — злость лютую от того, что Елица княжичу обручье всё ж пока не вернула. А она чувствовала смутно, что не время ещё над решением этим думать, что нужно разобраться во всём — и может то, что сейчас кажется невозможным, обратится единственно верным исходом.

Радим её не понимал. Не понимал того, что за годы эти в душе её могло многое поменяться. И потому серчал на неё сильно. Только Леден, кажется, оставался и вовсе безучастным к распре, что зародилась между братом его и мужем Елицы. Он только вещи свои проверял, чтобы ничего не забыть, да поглядывал на них время от времени, пока те едва паром из ноздрей друг друга не обжигали. Но и понятно становилось, что завяжись что потяжелее, чем обмен грубостями — он непременно вмешается. И стоило только обратить на него взор, как в душе помалу успокаивалось. И хорошо, что не смотрел он в ответ — иначе спокойствие это обернулось бы в груди, наоборот — смятением. Уж после всего, что было волей их или неволей, против которой идти никаких сил ни у неё, ни у него, получается, не оказалось. Да только что ж теперь с этим делать, если одного взгляда на Ледена становилось достаточно, чтобы вспыхивало в памяти всё до мелочей? Да что там взгляда — уже того, что неподалёку он сидел, чуть повернувшись плечом ко всем, словно отгораживаясь.

— Коль хочешь морду мне расквасить, так попробуй, — ответил на последнюю угрозу Чаяна Радим. — Да только я прав тут, как ни крути. И коль вина моя в том, что Елица себя вдовой столько лет считала, так вину эту я перед ней искуплю.

— Не виноват ты, Радим, — всё ж сказала она.

Не хотелось новых споров и ругани. Муж посмотрел на неё искоса и вновь отвернулся. А после вышел из избы, едва дверью не грянув.

— Не потому ли ты не хочешь в Яруницу возвращаться, что дочка там старостова поруганная тебя поджидать станет? — удивительно едко прозвучал в воцарившейся тишине голос Ледена, который молчал всё это время.

Он поднял взгляд от своей седельной сумы, которую только что закрыл, уложив всё нужное, и обжёг брата лёгкой насмешкой в нём.

— Поруганная? — покачал головой Чаян. — Коль девица сама на ложе приходит, сама ластится, то чем же я её обидел, когда дал ей то, что она хотела? Или не так, скажешь? Не так у тебя было с Вышемилой?

Леден только уголком рта дёрнул. Елица вдохнула, да воздух словно в тинёте какой запутался, что горло её обволокло. Застрял, ворочаясь комком и как протолкнуть его дальше — непонятно. Только давиться оставалось, не показывая никому вида. Знала она многое о том, что Ледена с Вышемилой связывало, а о таком и подумать не могла. А может, просто не хотела: не успели долететь до неё слухи, что неизменно рождаются в любом доме, где много глаз и ушей, не рассказала ни о чём боярышня сама. И вот теперь их с княжичем близость оказалась ещё одной неприятной неожиданностью — не смертельной вовсе, но расшатывающей и без того ненадёжную опору под ногами.