Книга Измена! Это (не) твой ребенок!, страница 18 – Мила Романова

— Ты права. Это не из-за работы, — он сделал крупный глоток вина, но тут же резко отставил бокал. Он не хотел потерять контроль, как четыре года назад. — Я должен был тебе это сказать лицом к лицу. Не криком, как вчера, когда я узнал о ДНК.

Он подался вперед, преодолевая расстояние между нами.

— Ты думаешь, я простил тебе ложь о ребенке? Нет, Настя. Я простил себя за то, что поверил в нее. За то, что поверил тебе.

Мои руки дрожали, сжимая подол платья. Я почувствовала, как стена, которую я строила четыре года, начала давать трещины, но я должна была держать оборону.

— А ты думаешь, я простила тебя? — мой голос был жестким, но едва слышным. — Это не моя вина, что ты был пьян и верил в то, что тебе шептали на ухо! Ты поверил ей, а не мне!

— Я знаю! — он ударил кулаком по столу. Фарфор задребезжал, но тут же Кирилл смягчился, его кулак разжался. — Я знаю, что это моя вина. И это убивает меня. Ты ушла, чтобы спасти нашу дочь от меня — от того монстра, в которого меня превратила ее ложь. Я бы сделал то же самое! Если бы не был таким слепым идиотом, напичканным ее ядом и своей гордостью.

Он покачал головой, закрывая глаза. Это было самое откровенное признание, которое я когда-либо от него слышала.

— Я ненавидел тебя, потому что не мог перестать любить, — его голос упал до шепота, который звенел в огромном зале. — Понимаешь? Это была единственная защита. Моя проклятая гордость требовала мести, а сердце… сердце постоянно звало тебя обратно. Настя, все эти четыре года… я жил в пустоте. Абсолютной.

Я закрыла лицо руками. Слёзы, которые я так старательно сдерживала, снова подступили. Его слова растопили лед, и теперь было больно.

— А я жила в страхе, Кирилл, — выдохнула я, убирая руки. Мои глаза, полные слез, встретились с его взглядом. — Страхе, что ты однажды придешь и заберешь ее. Страхе, что ты докажешь, что я плохая мать, что я недостойна ее. Я не могла тебя ненавидеть. Я просто хотела забыть. Забыть тот вечер.

— Забудь, — его голос стал бархатным, умоляющим. Он встал, резко отодвинув стул, обошел стол и встал рядом со мной. Он протянул руку, и его горячие пальцы коснулись моей щеки, стирая слезы. — Я пришел не для мести. Я пришел за своей семьей.

Он наклонился, и от него пахнуло горьковатым, терпким ароматом его одеколона, который я помнила с первой встречи, и которого я так боялась.

— Настя, я хочу, чтобы ты вернулась. По-настоящему. И я обещаю, что больше никто тебя не обидит. Никогда.

Он не ждал ответа. Накопленная боль, жгучая ревность, четыре года разлуки и осознание ужасной, непоправимой ошибки — всё это взорвалось. Он резко обхватил моё лицо ладонями, заставляя меня поднять голову, и страстно, отчаянно поцеловал.

Это был не нежный, а требовательный, роковой поцелуй. Поцелуй-захват, поцелуй-прощение. В нем было столько раскаяния и желания, что я не могла ему противиться. Я чувствовала, как отвечаю ему, как вся моя упрямая боль тает под напором его губ. Моя рука скользнула по его шее, сжимая влажные от пота волосы, притягивая его ближе. Мы оба жаждали этого — искупления, забытья. Мы жаждали друг друга. Я почувствовала, как он хватает меня за талию, прижимая к себе.

Именно в этот момент, когда весь мир сузился до горячих губ и хриплого дыхания, дверь столовой с грохотом распахнулась.