Книга Мисс Совершенство, страница 89 – Лоретта Чейз

Он шагнул к кровати, намереваясь остановить ее, но она предупредила:

— Даже не думайте: я так нервничаю, что могу закричать.

Алистер отступил на шаг. Она нервничает. Похоже, от ее храбрости скоро не останется и следа, подумал он, моля Бога, чтобы это произошло раньше, чем исчезнет его решимость, до того, как он забудет о чести. Он должен притвориться. Это он умеет.

Он отошел, смахнул с кресла ее шляпку, сел и, сложив руки на коленях, заявил:

— Ладно. Раздевайтесь и лежите на постели голая, если желаете. Все это я видел раньше, и не раз. Как вы изволили заметить, в моей жизни были и будут другие женщины. Я меняю их как перчатки.

Он увидел, как в его сторону пролетел другой сапожок – к счастью, мягкий, а ковер толстый, так что приземлился он почти неслышно. Затем последовали подвязки.

Алистер уставился на носки своих сапог, когда что-то мягкое, невесомое опустилось ему на голову. Он схватил это и открыл глаза: чулок. Через мгновение у его ног приземлился и второй.

Он уставился на него, ероша волосы, и в это время что-то пронеслось мимо лица, а на его колено упали шелковые панталоны, но тут же соскользнули на пол.

Он хотел сделать вид, будто не заметил их, но это было выше его сил. Воображение тут же нарисовало ему светло-рыжие кудряшки в…

Ее огненные волосы рассыпались по плечам, платье сдвинулось набок, подол задран до бедер. Она развязывала тесемки нижней юбки. Когда увидел ее впервые, он обратил внимание на красивые икры и щиколотки, а теперь его поразили длинные стройные ноги, с родинкой под левым коленом.

— Мисс Олдридж, – едва промямлил Алистер. – Мирабель.

— Мне еще никогда не приходилось расстегивать платье изнутри, – сказала она. – Это нелегко, знаете ли.

Она спустила нижнюю юбку и, переступив через нее, взглянула на него.

— У вас очень красивые ноги, – заметил он. «Пожалуйста, прикройте их», – следовало бы добавить, но от этого ничего бы не изменилось.

Она взглянула на свои ноги:

— Да, действительно красивые: все остальное у меня тоже достойно внимания, – но никто этого не видит и никому это не нужно!

И тут он понял, в чем ее беда.

Она живет в этом захолустье с отцом, который преимущественно отсутствует – если не телом, то душой, – трудится от зари до зари, но никто не обращает на это внимания, никто не хвалит ее за достигнутые результаты, никто не восхищается ею, не флиртует с ней; некому сказать, что она хорошенькая, отдать должное ее остроумию, интеллекту, ее доброму и любящему сердцу.

Зачем заботиться об одежде или прическе, если никто ее не замечает?

— Я все вижу: вы красавица. Я отдал бы все на свете, чтобы заполучить вас. Но не могу, потому что не имею возможности на вас жениться.

— Разумеется! Вероятнее всего, вы построите свой проклятый канал, разрушите все, что мне дорого, и я возненавижу вас за это. А если вам не удастся его построить, то в этом буду виновата я, и тогда вы возненавидите меня. Сейчас мы любим друг друга, но это ненадолго, и если не заняться любовью сейчас, то этого не произойдет никогда. У вас будут другие возможности с другими женщинами. Я это знаю. А вот я едва ли встречу другого мужчину, к которому буду испытывать такие же сильные чувства, как к вам.

Она говорила спокойно и сдержанно, как о чем-то обыденном, но лицо ее то краснело, то бледнело, поза оставалась напряженной, руки все еще крепко сжимали подол приподнятой юбки. На глазах ее не было слез, губы не дрожали, но упрямо вздернутый подбородок говорил о решимости.