Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 62 – Иван Гамаюнов

Суп, к которому прилагались гренки, по счастью, был не сырный, но Ржевский рано обрадовался, обнаружив, что мяса в «супе» нет. Варево состояло в основном из чечевицы и помидоров.

«Скорей бы уж свадьба, и тогда пытка кончится», — подумал поручик. Он вспомнил, сколько подобных обедов, когда подавали не пойми что, уже пережито.

Остальные гости приняли блюдо благосклонно, благодаря пояснениям княгини Мещерской, заявившей, что это модный французский рецепт. Князь, конечно, был в восторге и, молча кивая на каждое слово супруги, хрустел сырными гренками. Тасенька и её бабушка, давно привыкнув к особенностям семейной кухни, невозмутимо взялись за ложки. А вот Ржевский, несмотря на все старания, не мог убрать с лица озадаченное выражение.

От княгини Мещерской это не ускользнуло.

— Что случилось, Александр Аполлонович? — спросила она.

— На борщ похоже, — пробормотал поручик, глядя на чечевично-помидорное варево.

Тасенька, сидевшая напротив, поспешила пояснить.

— Александр Аполлонович — патриот, так что в его устах это комплимент.

— Да, — буркнул Ржевский, а затем добавил: — Кстати о патриотизме. У нас тут с госпожой Рыковой спор на патриотическую тему.

Княгиня Мещерская нахмурилась:

— Спор? Даже не начинайте. Я уверена, что Анна Львовна во всём права.

Князь Иван Сергеевич подхватил:

— Да, Анна Львовна всегда права. Так что не спорьте с ней, а сразу признайте её правоту — таков мой вам совет.

Поручик сперва удивился, но затем вспомнил, что чета Мещерских потратила немало времени и сил, чтобы убедить Рыкову стать посажённой матерью на свадьбе Тасеньки. Потерять расположение Анны Львовны из-за пустяшного спора никто не хотел.

Рыкова, как и вчера сидя слева от поручика, довольно улыбнулась. Она наслаждалась своим влиянием в обществе. Но вдруг произнесла:

— Я бы поспорила.

Чета Мещерских разом вскинула брови.

— Анна Львовна, вы хотите спорить⁈ — воскликнула княгиня. Она даже наклонилась в сторону, чтобы лучше видеть свою собеседницу, полускрытую за необъятной госпожой Пышкиной, сидевшей на месте Пушкина.

Рыкова пояснила:

— Я имела в виду, что вы должны выслушать Александра Аполлоновича до конца. Он читал мне свои стихи, в которых есть недостатки… но достоинства тоже есть. И мы с ним условились, что доверимся мнению общества. Если вам эти стихи понравятся, я допущу Александра Аполлоновича в свой поэтический клуб. А если нет, то нет.

Тасенька встрепенулась. Она сразу поняла, насколько серьёзно положение. Остальное общество молча жевало.

Видя это, Ржевский предложил:

— Я могу после десерта прочесть, — но княгиня Мещерская сказала:

— Можете и сейчас, если в стихах нет ничего шокирующего. О чём они?

— О войне двенадцатого года. Патриотические стихи.

— А там нет упоминаний крови или убийств?

— Нет, — ответил поручик.

— Тогда прочтите сейчас. Зачем тянуть?

Ржевский положил ложку и встал, чтобы декламация звучала торжественнее.

— Задули стылые ветра… — произнёс он, но княгиня тут же перебила:

— Это название?

— Можно считать, что название. По первой строчке.

— Хорошо, — сказала княгиня, но, оглянувшись на Рыкову, поспешно добавила: — То есть мы не можем заранее судить, хорошо или нет. Поэтому давайте слушать.

Анна Львовна почему-то сидела с каменным лицом, и Тасенькина матушка забеспокоилась. Пусть княгиня Мещерская привыкла выражаться прямо и смело, но сейчас на кону была репутация её дочери. Даже вскользь брошенное слово «хорошо» могло быть понято превратно, а Рыкову, от которой зависело мнение всего города, ни в коем случае не следовало обижать.