Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 42 – Иван Гамаюнов

Правда, как только коляска приблизилась к дому, поручик усомнился в том, что всё рассчитал верно. Сидя на облучке рядом с Ванькой, Ржевский ещё издали увидел, что в окнах обеденной залы по-прежнему ярко горит свет. Получалось, что гости ещё не разошлись, а Тасеньке было бы гораздо удобнее пробираться в свои комнаты, если бы дом уже уснул.

— Я выйду здесь, — подала голос Тасенька, сидевшая в коляске рядом с Пушкиным. — Проберусь через чёрный ход. Не провожайте.

— Как скажете, Таисия Ивановна, — отозвался Ржевский. Он уже готов был спрыгнуть с облучка, чтобы галантно помочь Тасеньке выйти из экипажа, но поручика опередил Пушкин — первый выбрался из коляски.

— Ах, Александр Сергеевич, ну зачем? — сказала Тасенька, однако оперлась на протянутую ей руку поэта.

— Благодарю вас, Таисия, за всё, — с чувством произнёс тот. — Прекрасная барышня-крестьянка из вас вышла. И прекрасный сыщик. Я очарован.

— Если я вам снова понадоблюсь, — сказала Тасенька, — я буду только рада. — Она смутилась. — То есть я обрадуюсь куда больше, если всё решится сегодня же, но если вдруг нет и если… К чему скрывать! Я ужасно довольна, что вы уговорили меня с вами поехать.

Тасенька отпустила руку Пушкина и уже готовилась быстро пересечь двор, чтобы пробраться в дом с чёрного хода, но вдруг тихо ахнула. На парадном крыльце виднелась тёмная мужская фигура, закутанная в осенний плащ.

Ограда дома была кованая, не глухая, поэтому тот, кто стоял на крыльце, мог видеть всё, что делается перед воротами. И, конечно, он слышал весь разговор! Ведь от крыльца до ворот было едва ли шагов двадцать.

Ржевский по очертаниям фигуры пытался угадать, кто же стоит на крыльце. На генерала Ветвисторогова было непохоже — тот широкоплеч, да и ростом довольно высок, а этот…

Вопрос решился сам собой, когда некто, закутанный в плащ, сошёл с крыльца и, сделав ещё несколько шагов в сторону коляски, проговорил:

— Таисия Ивановна…

Это был Петя Бобрич.

«Что ж так не везёт сегодня! — с досадой отметил про себя Ржевский. — Заботишься-заботишься, чтобы всё шло гладко и никто ничего не подумал… И вот тебе на! Теперь ещё и жених подумал кое-что!»

— Пётр Алексеевич, — в свою очередь проговорила Тасенька, сделав несколько шагов Пете навстречу и оказавшись с ним лицом к лицу: — Прошу вас, никому не говорите, что видели меня.

— Но что происходит? — спросил тот. Кажется, в его голосе не было ревности, но было подозрение.

— Я не могу вам объяснить, — ответила Тасенька. — Это не моя тайна. Могу лишь сказать, что речь идёт о судьбе всей русской литературы. Меня попросили о помощи. Если бы я отказалась, по моей вине русская литература могла бы понести невосполнимую утрату. Я знаю, это сложно понять, но…

— Вовсе не сложно, — возразил Петя. — Помните ли, Таисия Ивановна, что вы говорили мне о головных болях? Женщины обычно жалуются на головную боль, когда не могут позволить себе быть правдивыми. Поэтому сегодня за обедом, когда вы объявили вашей маменьке, что у вас болит голова, я сразу заподозрил неладное.

— Значит, вы не удивлены, встретив меня здесь в такой час, одетую в крестьянское платье?

— Нет. Я спрашивал себя, что могло заставить вас пойти на уловку. Ведь вы обещали мне, что в нашей семье вы не станете к такому прибегать, и мы всегда будем говорить друг другу правду. Сейчас вас извиняет то, что вы всё ещё находитесь под властью родителей. Очевидно, вы не надеялись найти у них понимание. Но как же я⁈ — последняя фраза была произнесена таким трагическим тоном, что Ржевский начал всерьёз беспокоиться, состоится ли Тасенькина свадьба.