Книга Поручик Ржевский и дамы-поэтессы, страница 140 – Иван Гамаюнов

Очевидно, сон всё-таки пришёл, потому что Ржевский опомнился только тогда, когда за окнами было светлым-светло, а в лицо кто-то дышал. Кто-то, кто недавно угощался пирогом с капустой. Это был Ванька.

— Барин, к тебе гость настырный. Я говорил, что ты почиваешь, а он говорит: «Ты доложи, а там посмотрим».

— Гость назвался?

— Пётр Иванович Мещерский.

Поручик спросонья не сразу сообразил, кто это. Сначала показалось, что явился Петя Бобрич. «Нет, ерунда получается, — сказал себе Ржевский. — Ведь когда Тасенька за Петю вышла, то не он стал Мещерский, а она стала Бобрич». Правда, по всем признакам, верховодить в семье предстояло именно Тасеньке, так что Петя в некотором смысле стал Мещерским. Но не на самом же деле стал, чтобы в гостях так представляться!

«И ведь Петя — Алексеевич, а не Иванович, — продолжал спросонья рассуждать поручик. — А кто ж тогда Иванович? А! Это ж Петруша! Тасенькин братец».

«Гони его в шею», — хотел было сказать Ржевский, но не успел, потому что возле дверей послышался голос:

— Александр Аполлонович, прошу прощения за внезапный визит, но я вам письмо принёс от своей сестры. Обязан отдать лично в руки.

— А чего в такую рань? — спросил поручик. — Разве дело неотложное? Чего вы врываетесь ко мне в такое неподходящее время? — Он посмотрел на настенные часы. — В час дня? Ну ладно.

Пришлось вылезти из кровати и надеть халат, а после этого Ржевский проследовал в гостиную, на ходу взяв у гостя, стоявшего в двери, письмо:

— Благодарю, что доставили.

Поручик распечатал и хотел читать, но вдруг с опаской оглянулся — не вздумает ли гость подсматривать.

Петруша, заметив это, лишь улыбнулся и сказал:

— Не беспокойтесь, Александр Аполлонович. Незачем от меня прятаться. Я и так всё знаю.

— Что «всё»?

— Всё. И о Пушкине, в том числе.

— Значит, Таисия Ивановна вам рассказала?

— Не только. Мне сам Пушкин признался. Ещё на вчерашнем застолье.

— Когда именно?

— Перед нашей с вами словесной дуэлью. Когда он подошёл ко мне, я его спрашиваю: «Может, ты всё-таки Пушкин?» Тот посмотрел на меня и приглушённо так говорит, для меня одного: «Когда б я был Пушкин, я бы отправился в цыганский табор, дал бы цыганам денег, сколько просят, а взамен велел бы выучить мои стихи, которые цензура не пропускает. И пусть бы цыгане пели их и рассказывали везде, где окажутся. Ведь, слава Богу, цыганские концерты пока цензуре не подлежат, в отличие от печатных изданий и постановок в театре».

— Так и сказал? — удивился Ржевский.

— Да, — ответил Петруша. — Сами понимаете, что простой цыган таких речей вести не мог. Очевидно, Пушкин помнил своё петербургское знакомство со мной. Пусть оно было кратким, но впечатления у нас друг о друге остались хорошие.

— Вот как, — пробормотал поручик. Получалось, вчера он зря беспокоился и устраивал словесную дуэль, чтобы отвлечь внимание.

— После этого, — продолжал Петруша, — я ещё спросил: «А „Бориса Годунова“ тоже цыганам отдал бы?» Пушкин так же тихо ответил: «Это — нет. „Годунова“ ещё есть надежда протащить в печать официальным порядком». Тогда у меня последние сомнения отпали. А после я узнал, из-за чего случился весь маскарад. Да и остальное узнал. Весело же вы здесь живёте! А ещё говорят «скучная провинция»!

— Развлекаемся, как можем, — буркнул Ржевский.