Книга Ритуал для посвященных, страница 66 – Геннадий Сорокин

По пути он мысленно восстановил картину в квартире Алексеевой.

«Обстановка не поменялась, даже шарф лежит на месте. Изменилось только поведение действующих лиц. Глафира выглядела виноватой. Она уже знала, что Айсен откажется от моих услуг, и ей было неловко, что все так получилось. Вначале они приглашают меня, рассказывают о похищении, а потом, не вдаваясь в детали, посылают куда подальше. Алексеев из дружелюбного парня, чуть ли не приятеля, вдруг превратился в совершенно чужого человека — замкнутого, озлобленного. Он решил платить за ребенка дальней родственницы. Странно. Мог бы махнуть на все рукой и послать Надю писать заявление в милицию.

Или он влюблен в нее и готов пойти на серьезные траты, чтобы добиться расположения? Спросить бы обо всем у Поповой, но станет ли она откровенничать с первым встречным? Я бы на ее месте не стал. Отношения внутри землячества важнее, чем сотрудничество с правоохранительными органами.

Теперь о несчастной матери. В прошлую встречу, когда была стрессовая обстановка, она выглядела спокойнее и увереннее. Сейчас она ушла в прострацию. Что ее так выбило? Требование денег? Так я еще первого января сказал, что похитители потребуют выкуп. Или ее сбила с толку запрашиваемая сумма? Интересно, потребуют ли похитители вернуть шарф и кольцо?

С Алексеевой что-то не то. Такое ощущение, что она не ждала записки с требованием выкупа. Она надеялась на что-то другое, на благополучный исход дела, но все пошло наперекосяк, и Надя выпала в осадок, перестала соображать, где находится и что происходит. Эх, допросить бы ее еще раз! Но уже все, поезд ушел. Больше они со мной на контакт не пойдут. Ну и черт с ним! Справимся с вашими проблемами без вашего участия».

Демидов жил в центре города в скромной двухкомнатной квартире. Удивившись внезапному приходу гостя, он пригласил Воронова на кухню — единственное место в квартире, где двум мужчинам можно было поговорить, не мешая жене и дочери сыщика.

Выслушав Виктора, Демидов сходил в гостиную, вернулся с блокнотом для записей и стал задавать вопросы.

— Почему ты обратился ко мне, а не доложил о требовании выкупа начальнику курса?

— Если я скажу Трушину о записке, он прикажет линчевать меня, казнить без суда и следствия.

— Понятно. Тогда почему бы тебе не обратиться с заявлением в прокуратуру?

— Трушин прав! Я в этой истории никто и звать меня никак. По большому счету я даже ребенка не видел, хотя не сомневаюсь, что он был.

— Поговорим о слове «был». Как тебе такой вариант: Алексеева впала в послеродовую депрессию и задушила младенца. Или он сам умер. Или на него нечаянно сел пьяный Айсен. Словом, ребенка нет в живых. И Алексеева, чтобы скрыть его смерть, выдумала историю с похищением. Она же на факультете народного творчества учится, сценическое искусство изучает?

— Отпадает. Во-первых, она не профессиональная актриса. В ходе нашей встречи Алексеева не разыгрывала заранее отрепетированную роль, а была вынуждена выкладывать подробности под моим нажимом. Во-вторых, если бы они решили замести следы, то им бы стоило обратиться в прокуратуру, а не связываться со мной. Представь, сейчас они пойдут с заявлением к прокурору, и первое, что он их спросит: «О чем вы думали трое суток, почему сразу не сообщили о похищении?» Я думаю, что ребенок был, что он жив и что его действительно похитили.