Книга Между двух войн, страница 63 – Геннадий Сорокин

— У нас на все талоны: на чай, на стиральный порошок, на сахар. Спиртного можно купить только две бутылки в месяц. Кто такие нормы потребления установил, неизвестно.

— Горбачев установил! – убежденно заявил Назим. – От него все зло идет.

Соседу Воронова надо было выговориться, излить душу случайному попутчику. Эффект вагонного знакомства – человеку, которого больше никогда не увидишь, можно поведать о любых своих тайнах или негативном отношении к властям. В дороге сосед по купе – ближе брата родного, а как вышел из вагона, так тут же можешь забыть о нем навсегда.

— Мы с армянами раньше дружно жили, – рассказывал Назим. – Смешанные браки были не редкостью, по религиозному признаку люди друг друга не делили. Это сейчас все набожными стали, а раньше, до Горбачева, только старики и старухи в церковь ходили. Наши старики, чтобы помолиться, в Агдам ездили. В Степанакерте мечети нет, и особой нужды в ней не было. С началом перестройки все пошло кувырком, все рухнуло! Я по профессии музыкант, играл на дудочке.

Назим не стал уточнять, как именно назывался музыкальный инструмент, которым он зарабатывал на жизнь. Дудочка – она и есть дудочка! Любой человек знает, как она выглядит и как на ней играют.

— Свадьбы, похороны, торжества – ни одно мероприятие без музыки не обходилось. Потом началась перестройка, и всем стало не до песен. Армяне начали требовать присоединения Карабаха к Армении. Спрашивается: зачем? Ваши права тут кто-то ущемлял, что ли? Вам запрещали говорить на родном языке или смотреть программы армянского телевидения? Но снежный ком было уже не остановить. Масла в огонь добавили события в Сумгаите. Не знаю, что там было, но наши соседи-армяне после него стали относиться к моей семье враждебно. На свадьбы приглашать перестали. Да что там свадьбы! Здороваться перестали. Мне от родителей достался хороший каменный дом, с террасой, уходящей вниз по склону горы. Все соседи – армяне, никогда с ними проблем не было, а тут началось! Дети стали бояться в школу ходить. Пришлось их перевести в школу в поселке Киркиджан, но ее сожгли. Правда, уже после отъезда детей в Баку.

Киркиджанская школа была деревянным ветхим строением, возведенным на скорую руку в конце 1930-х годов. Училось в ней не больше тридцати детей, все – в начальных классах. Школа сгорела по неизвестным причинам в конце мая 1989 года. Решили новую школу не строить, а детей с началом учебного года возить на занятия в соседний город – Шушу.

— Потом город встал в забастовке, – продолжил Назим. – Никто не работал, все бастовали, требовали то прямого управления из Москвы, то присоединения Карабаха к Армении. Моя жена работала на винзаводе в бухгалтерии. Пришла на работу, а ей говорят: «Ты уволена! Убирайся из Арцаха, здесь ты больше работы не найдешь». В конце весны нам стало просто не на что жить. Жена и дети, чтобы не умереть с голода, уехали к дальним родственникам в Баку. Я попытался продать дом, не смог и поехал следом. В этих тюках остатки имущества, которое смог унести. Что будет с домом, мне уже безразлично: сожгут его или беженцам отдадут. Мне в этом доме больше не жить.

За окном быстро стемнело. В Агдаме в вагон сели несколько человек. Проводник принес пассажирам чай, велел опустить дерматиновую штору на окне.