Книга Ночь пяти псов, страница 22 – Чхэ Ёнсин

Семин вошел на территорию жилого комплекса, однако идти домой сразу ему не хотелось. Он не спеша сделал пять кругов по прогулочной дорожке, но настроение не изменилось. Видеть мать в его теперешнем состоянии было бы невыносимо. Порой он не мог ее не винить, хотя всеми силами противился плохим мыслям. У Анбина был один запрещенный прием, которым тот пользовался, когда чувствовал, что загнан в угол: он мог спросить, не употребляла ли мать Семина наркотики, когда была им беременна. Семин не мог ответить на этот вопрос даже себе. Наверное, наркотики все-таки не принимала, но очевидно было что-то другое, и очень сильное. Иначе как он мог родиться таким? Даже в Европе альбиносы рождаются редко, что говорить об Азии… «Что же ты тогда натворила, мама?..»

«Ты где?» — прочел он пришедшее на смартфон сообщение от матери. Он написал, что уже около дома, но стер сообщение и написал новое, с требованием оставить его в покое — и тоже удалил, не отправив. Семин разозлился. Он злился сейчас гораздо чаще, чем раньше, словно организм компенсировал потерю зрения вспышками гнева. Как правило, сначала он сердился на мать, а затем — на себя, за то, что рассердился.

Семин давно заметил, что люди предпочитают не подходить к нему слишком близко, словно он заразный. А одноклассники, бывало, даже выбрасывали в мусорное ведро вещи, к которым он прикоснулся. Он привык быть один. Привык играть сам с собой — в таких случаях он мог придумать и изобразить даже не двоих, а десятерых человек. До сих пор одиночество Семина не пугало, но он понимал, что с грядущей слепотой придет одиночество иного порядка.

Одиночество иного порядка… Семин вспомнил позапрошлое лето, когда приехал с мамой на пляж Кёнпхо на восточном побережье. Из-за палящего солнца они не стали выходить из машины и сидели там, глядя на море и слушая радио. Двое ведущих разглагольствовали о рае и аде. Они упомянули старинную притчу о длинных ложках, в которой рассказывалось, как люди в аду торопятся накормить только себя, однако им трудно поднести неудобные ложки ко рту, не выронив еду, тогда как в раю каждый кормит длинной ложкой другого человека, и поэтому все сыты и счастливы. Семин тогда громко расхохотался: он не понимал, на кого была рассчитана эта наивная аллегория. Мама странно на него посмотрела. Семин не ответил на ее взгляд и отвернулся к окну. Множество ребятишек со смехом и радостным визгом играли в воде у самого берега.

Понаблюдав за ними, Семин обратился к матери:

— Рай лучше всего виден из ада.

Он заметил, как ее глаза потемнели от боли. Семин знал ее мысли: девятилетний мальчик не должен так говорить, не должен так чувствовать, но что он мог поделать? Таким уж он был рожден, таким был его удел — наблюдать за яркой радостью мира из беспроглядного мрака. Ослепнув, он не сможет и наблюдать. Из ада он обозревал рай, но теперь даже ада ему не увидеть. Как же назвать место, находясь в котором, мечтаешь видеть хотя бы ад?

У него заболело в груди, стало трудно дышать, словно легкие отказывались раскрываться. Неловко присев на бордюр, обрамляющий клумбу, Семин сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. К счастью, это помогло. Он поднялся, широко расправляя плечи, и тут же почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернувшись, Семин увидел пожилую пару. Их взоры встретились, но Семин и не подумал опустить глаза. Если люди считают допустимым его разглядывать, он будет разглядывать их в ответ.