Книга Роковой подарок, страница 117 – Татьяна Устинова

Маня ещё немного подумала и стала ожесточённо копаться в портфеле – она всегда носила рюкзаки, или портфели, или уж совсем крохотные никчемушные сумочки, желательно розовые, со стразами.

Ей казалось, что это смешно.

Из недр портфеля она выудила блокнот – изящную вещицу ручной работы с плотными гладкими желтоватыми страницами, сафьяновой обложкой и небольшой инкрустацией на переплёте – подарок Анны ко дню рождения. Маня любила писать ручкой на бумаге, на компьютере набирала только длинные тексты – романы или рассказы.

Она открыла блокнот, ещё не начатый, совершенно свободный от мыслей, переживаний и страстей, и стала быстро записывать вопросы, которые должна задать Раневскому.

Вопросов было много.

Она долго писала, думала и опять писала, а потом оказалось, что вопросы давно кончились, а как-то сама по себе пишется история про Максима и его семью.

Маня прочитала написанное, повозилась, удобней устраиваясь на табурете – он был привинчен очень неудобно, далеко от стола, – и углубилась в работу.

Дмитрий Львович Раневский, вернувшись с места происшествия, спросил у сержанта, что делает писательница, получил невразумительный ответ и решил, что освобождать её сразу не кинется.

Пусть посидит подольше, может, очухается малость!..

Он заполнил бумаги, будь они прокляты, поговорил по телефону с любимой, вышел на улицу и потолкался с курильщиками – сам он не курил и гордился собой. Потом все отправились осматривать новую машину начальника отдела – она была точно такая же, как старая, только новая, – и высказывали предположения, какой будет следующая.

Раневский всё выжидал, в допросную не шёл. Предвкушал.

Странно только, что она там не бьётся, писательница-то. Даже в туалет ни разу не попросилась.

Когда пробило пять часов и стало ясно, что день заканчивается, Раневский вызвал конвоира и приказал привести Кондратьева.

Держать его дальше не было никакого смысла.

И отправился к писательнице.

Сержант, проведший у закрытой двери, считай, полдня, вскочил ему навстречу.

— Ну как? – спросил следователь.

Сержант пожал плечами.

Раневский распахнул дверь.

Мария Алексеевна Поливанова сидела на табурете, подложив под зад собственный портфель и неудобно вытянувшись к столу. Она что-то ожесточённо писала.

На следователя она не обратила никакого внимания, даже головы не подняла.

— Добрый вечер, – поздоровался Раневский.

Она мельком взглянула на него и поправила очки. Щёки у неё горели.

— Здрасти.

И опять принялась писать.

Раневский подошёл поближе. Он ничего не понимал.

— Мария Алексеевна, – и заглянул ей за плечо.

— Подождите, не мешайте.

Следователь ничего подобного не ожидал. Все его мечты о том, что она опомнится, рухнули! Пропали даром! Ничего она не опомнилась, только ещё больше ополоумела!

Поглядите на неё! Пишет! В допросной! Уже полдня!

— На выход! – скомандовал он и, кажется, зарычал от раздражения. – Ну?!

— Я не могу, я мысль потеряю!

Раневский почувствовал непреодолимое желание огреть её по спине тростью, вот прямо руки зачесались!..

Он выскочил в коридор и велел сержанту доставить задержанную – то есть не задержанную, а приглашённую на беседу! – в свой кабинет.

— Когда освободится, – прорычал следователь. – Она сейчас занята!..

Первым делом он отчитал понурого Кондратьева за то, что тот так долго прятался. Потом взял с него подписку о невыезде.