Книга Зуб мудрости, страница 117 – Лэй Ми

Мысль о том, что господин Гэн собирался увезти все эти картины на Тайвань, внезапно вызвала в нем ярость.

— Сукин сын…

«Выходит, революция была правильной – мы сохранили такое богатство…»

Но полковник явно не разделял его восторгов. На следующее утро он приказал Ван Баошуаню выбросить кофейный сервиз.

— Тащи мой эмалированный ковш! – бушевал командир. – Что это за хрень? Глоток – и уже пусто, вечно подливать надо!

Ван Баошуань покорно согласился, но вместо свалки отнес сервиз в комнату на втором этаже. На пороге он столкнулся с писарем, составлявшим опись имущества. Аккуратно поставив кофейник на полку, Ван Баошуань застыл в нерешительности, наблюдая, как перо скользит по странице учетной книги.

— Тебе что-то нужно? – поднял голову писарь.

— Да нет, ничего… – заспешил Ван Баошуань, но затем, разглядывая холеные пальцы писаря – редко в каком полку был свой грамотей, – вдруг спросил: – Скажи, тут все… ценное?

— Еще бы! – Писарь даже не отвлекся от работы. – Не думал, что этот Гэн окажется настоящим коллекционером.

«Коллекционер…» – Ван Баошуань мысленно перекатывал у себя в голове это незнакомое слово, и его неприязнь к господину Гэну почему-то поутихла.

— А что будет со всеми этими… ценностями?

— Пока на хранение. – Писарь наконец оторвался от бумаг. – Вероятность возврата стремится к нулю – господин Гэн служил главой ассоциации поддержки во время японской оккупации. Возможно, все это передадут государству.

— То есть… станет нашим? – не удержался Ван Баошуань.

— Можно и так сказать. – Писарь усмехнулся. – Вернее, народным. Что, приглянулось что-то?

— Да нет, что ты! – Ван Баошуань замахал руками, будто отгоняя саму мысль. – Я ведь парень простой, деревенский, разве мне такое понять? Если мне отдадут – только испорчу, – пробормотал он, но все же не удержался и украдкой бросил взгляд на ту самую картину.

Писарь проследил за его взглядом и фыркнул:

— Что, Баошуань? Увидел разлагающую буржуазную жизнь – и в мыслях заколебался?

— Ты чего болтаешь! – Ван Баошуань покраснел до самых ушей, будто готов был броситься и заткнуть писарю рот. – Просто… красиво очень.

— Действительно красиво. – Поправив очки, писарь подошел к картине и внимательно изучил полотно сверху донизу. – Подлинное произведение искусства.

— Да? – Ван Баошуань робко приблизился. – А что это за штука такая?

Лицо писаря внезапно изменилось:

— Да ты что! Я боец пролетариата – откуда мне знать про эти разложенческие штучки?

Ван Баошуань виновато потер руки:

— Ты не подумай… Я человек простой, но чувствую – есть в этом что-то хорошее. На душу как-то ложится…

Писарь внимательно посмотрел на него и вдруг улыбнулся:

— Не ожидал, что у Баошуаня тоже есть художественное чутье.

От этих слов лицо Ван Баошуаня стало пунцовым, руки беспомощно замерли в воздухе.

— Ладно, тебе работать надо… А я пойду полковнику ковш поищу, – пробормотал он, направляясь к выходу.

Уже открывая дверь, услышал за спиной размеренные слова писаря:

— Это картина Вильяма-Адольфа Бугро. Называется «Волна».

«Волна»?

Ван Баошуань никогда не видел моря. Самым большим водоемом в его жизни была речушка родной деревни – тихая, неторопливая, безмятежная в любое время года. «На картине женщина, а название – “Волна”?»

Он цокнул языком: