Книга Зуб мудрости, страница 116 – Лэй Ми

А вот Ван Баошуань заснуть не мог. Не потому, что не устал, – в груди его клокотало странное возбуждение. Но к победе оно не имело никакого отношения. С револьвером на боку он бродил по тихому особняку, пока наконец не остановился на лестнице, уставившись на зияющую пустоту на стене. Туда, где еще утром висела та самая картина… В животе у него заволновалось что-то горячее, разливаясь по всему телу. Ощущение было странное – будто выпил полцзиня^[23] крепкого вина. Теплое, покалывающее.

Ван Баошуань еще постоял на лестнице, смакуя это чувство, затем направился в комнату на втором этаже.

Только он открыл дверь, как глаза его ослепили несколько лучей фонариков.

— Черт! – Он мгновенно выхватил револьвер. – Кто тут?!

— Баошуань, это мы! – раздались знакомые голоса.

В свете фонарей он разглядел нескольких бойцов, столпившихся у стены.

— Что вы, сволочи, тут делаете? – прошипел он. – Вещи тырите?!

— Да нет же, просто смотрим… – залепетали солдаты.

— А ну валите отсюда! Не то доложу полковнику – в карцере сгниете!

Бойцы поспешно выключили фонарики и, виновато хихикая, прошмыгнули мимо него.

В комнате воцарилась тишина. Ван Баошуань убрал револьвер, включил свой фонарь и осветил помещение. Все было заполнено беспорядочно сваленными вещами: пианино и граммофон стояли в углу, рядом – груда картин. Он задумался, затем подошел к тому месту, где только что стояли бойцы.

На стене остались несколько нетронутых картин. Та, что перед ним, изображала обнаженную женщину, сидящую на берегу. Она была повернута боком, слегка обернувшись; судя по высокому носу и глубоко посаженным глазам, явно иностранка.

Ван Баошуань разглядывал ее высокую грудь и фарфорово-белую кожу, тонкую, словно дорогая ваза. Лицо его запылало, во рту пересохло. Он сглотнул слюну – и вдруг рука сама потянулась к картине. Когда в свете фонаря мелькнули его потрескавшиеся, черные от грязи пальцы, он вздрогнул. Поспешно вытер руку о полу шинели и больше не решался прикасаться.

Женщина на картине будто и не заметила его грубости – все так же улыбалась ему. Ван Баошуань почувствовал странную смелость и, дрожа, снова дотронулся до полотна. Оно оказалось не гладким, как он ожидал, а шершавым и жестким. В нос ударил странный запах – едва уловимый, но навязчивый. Он втянул его, почувствовал, как тот кружится внутри, и выдохнул обратно, но аромат все еще витал в воздухе.

«Наверное, муж ее рисовал», – подумал Ван Баошуань. И вдруг сквозь зубы процедил:

— Везучий сукин сын…

Неохотно переведя луч фонарика с этой картины, он начал изучать остальные. Сюжеты были самые разные: горные пейзажи, городские здания, обнаженные мужчины и женщины, а также непонятные абстрактные полотна.

Вдруг он осознал, что перед его глазами появился свет – но исходил он не от фонаря, а от самих картин. Слабый. Мягкий. Ван Баошуань даже почувствовал его тепло на своем лице. Неожиданно в носу защекотало, будто он получил невероятный дар, за который никогда не сможет отплатить.

Эстетика.

Этого слова Ван Баошуань не знал. Он лишь на уровне инстинктов ощущал совершенство того, что видел. До этого момента он знал только величественность свинцового ливня и эффектность огненного шквала – для него это и было самым прекрасным зрелищем. Но в этой полуночной художественной комнате он столкнулся с другой красотой. Она не обрушивалась лавиной, не ошеломляла внезапно – но, проникая внутрь него нежными струйками, обволакивала все тело сладкой истомой, рождая в душе неизъяснимую тоску.