Книга Комната с загадкой, страница 51 – Валерий Шарапов

Позорище какое.

«Так, спокойно, это все нервы. Надо взять себя в руки. Еще не конец. Еще можно поговорить с Брусникиной, с ее мамой, с директором! Неужели свет клином сошелся на одной-единственной негоднице? Еще не конец всему, не надо складывать руки. Надо подготовиться и… Это невыносимо. Какая духота».

Оля нервно, резко поднялась, дернула ручку окна, раз, другой – рассохшаяся рама и не думала поддаваться. Рванула очень сильно, в этот момент электричка подскочила на стрелке, и она, не удержавшись, грянулась об пол. Аж шея хрустнула, Оля даже не сразу решилась головой пошевелить.

Какой-то пассажир, проходивший мимо, поднял ее и усадил на скамейку.

— Все хорошо? Платок возьмите, у вас кровь.

— Спасибо, – в самом деле, из носа юшка сочится, наверное, о раму задела, пока с окном боролась.

Оля хотела было свой платок отыскать, но никак не могла сообразить, куда его дела, а вспомнив, решила, что не станет его доставать. Ужас какой он грязный, после всех переживаний, слез и соплей.

— Спасибо.

Пассажир раскланялся и улыбнулся. И исстрадавшаяся душа Оли вдруг взмыла куда-то в иные дали. Ужасно приятная у него была улыбка, аж сердце таяло. На вид это был обычный гражданин, костистый, в гимнастерке, галифе и сильно сбитых, пусть и начищенных сапогах. В руках имел мешок типа «сидор», тоже видавший виды, к нему был приторочен скрученный ватник. На коротко стриженной голове – обычная кепка.

Глаза – светлые, прозрачные, глубоко сидящие на худом лице, – и их взгляд прямой, открытый и такой чистый.

«Бр-р-р», – Оля встряхнулась. Чего только с отчаяния в голову не влезет! В каждом встречном доходяге видишь спасителя. Хотя глаза все-таки чудны́е, как будто изнутри горит свет, не пронизывающий, а теплый, согревающий. Прямо очи, коим место на картине, Васнецова или Нестерова, на лице какого-нибудь святого, монаха, отшельника. Особенно с вот этими черными впадинами вокруг глаз, тенями посреди высокого лба, под скулами.

В это время на остановке завалилась в вагон развеселая компания каких-то туристов. Все как на подбор горластые, небритые, точно месяц по тайге елозили, рубашки пахучие. Навьючены всякой всячиной, от котелков до байдарок. С шумом и гамом начали пробираться, выбирая скамейки, переставили спасителя Оли, как шкаф, – «Посторонитесь, папаша».

Столько шуму и гаму, а ведь заняли они только две скамейки. И свежий воздух в вагоне немедленно кончился, вытесненный запахами табака, тушенки и бывалых подмышек. Без тени смущения откупорили бутылки и пустились в бурные обсуждения. Разлетались по вагону диковинные слова типа «подгребица»^[1], «спасконец»^[2], «юление», «чалка»^[3], «шивера»^[4], некоторые поглядывали в сторону интересной и одинокой девушки.

Ничего удивительного, что два пассажира в этом вагоне, отличающиеся от шумной компании, сплотились, заняв места друг напротив друга.

Некоторое время ехали молча, как подобает, глядя лишь в окна. Оля снова открыла книгу, попыталась вчитаться, но вновь погрузилась в мир своих мрачных мыслей, да так глубоко, что даже вздрогнула, когда попутчик заметил:

— Вы героическую профессию выбрали.

— Какую? – переспросила Оля, не сразу сообразив, о чем он.

— Педагог, – пояснил он, указав на книгу.

— Ах, это…

— Труд почетный. Учитесь или уже подвизались на ниве просвещения?