Книга Комната с загадкой, страница 42 – Валерий Шарапов

— Объявилась? При каких обстоятельствах пропадала?

— Зоя эта была в списках эвакуированных ребят из санатория «Медсантруд».

— Да, помню.

— Тогда мать следов ее не нашла, решила, что дочь погибла, а она объявилась.

— Где ж она ошивалась все это время?

— А у нее справка из больницы была, о контузии и прочем. Но я думаю, бродяжничала, побиралась, занималась черт знает чем, потом, как отловили и подлечили, пришла в себя и вот, отыскалась мать.

— И сколько лет ей? – спросил Сорокин.

— Двенадцать.

— Двенадцать. А с чего Брусникина взяла, что она в самом деле ее дочка?

Иван Саныч помрачнел:

— Ну с чего-чего. С того. Я в больнице навестил мамашу, спросил, как мог деликатно: с чего вы, гражданочка, сочли, что это ваша дочка? Так такое началось. Она в слезы, вопит: чего пришли, вы, мол, не понимаете, что значит по лесу ходить и радоваться, что это не наша ножка, потому что сандалик не наш. Бабы зашипели, вытолкали в коридор – и устроили лекцию про сердце материнское.

— Сердце материнское – это хорошо, а помимо этого что есть? Справки, документы?

— Метрика.

— Ага. И небось восстановленная.

— А то как же.

— Строго говоря, раз метрика и мама признала дочь, нет оснований сомневаться, так? – деликатно вставил Акимов. – Мы же не можем гражданский розыск устраивать без заявления?

— Согласен, хотя и с неохотой, – заметил Сорокин, – давайте к делу… И эта Зойка отрицает, что заходил инспектор… послушай, Иван Саныч, а у нее как вообще с головой? Может, она слова такого не знает?

— Я ей экзамены не устраивал, – признался Остапчук, – но вообще да, странненькая она, болященькая. Все убирается и поддакивает.

— Что, со всем соглашается? – не понял капитан.

— Последние слова повторяет, как эхо.

— Да уж, такую свидетельницу иметь – слуга покорный.

— Да, товарищ капитан, но не только она приход инспектора отрицает, – вступил Сергей, – тут такой еще момент. Я посетил жилконтору, уточнял, что за инспектор ходил на проверку.

— Одобряю. Ну, ну?

— И в жилконторе сказали, что никого не посылали проверять никакой дымоход, поскольку по указанному адресу ни дымоходов, ни каминов нет. Вот справка.

— Вменяемый и надежный Пожарский утверждает, что был инспектор, невменяемая девчонка говорит, что нет, и ее слова подтверждают в жилконторе. Заваривается интересная каша, – заметил Сорокин, – и ведь у меня тоже фактик имеется. Погибшего нашего дактилоскопировали. Зовут его Шерстобитов, Игорь Фирсович, числится дежурным электриком дачного поселка творческих работников, в районе Болшево. По нашей же картотеке – это лицо, неоднократно судимое за спекуляцию, широко известное в узких кругах как Печник.

— Печник. То есть, получается, низкой квалификации был электрик? – переспросил Сергей, вспомнив умного медика Симака.

Капитан Сорокин одобрительно кивнул:

— Это ты электрометки на ладонях увидел? Без эксперта? Иной решит – ерунда, мозольки, а ты молодец, лейтенант. Растешь.

Акимов покраснел, но тут, по счастью, в разговор вступил Остапчук:

— Здорового судимого бугая держали на работе для красоты?

— Почему ж, не совсем, – возразил Николай Николаевич, – там, видишь ли, разного рода писатели, поэты и причисляющие себя к ним, и они весьма уважают камины и печки. А покойник Шерстобитов в своем роде был гений, как раз потомственный печник. С тех пор, как одному товарищу из Союза писателей сложил какую-то чудо-голландку, которая с одного бревна весь дом греет, пошел у них по рукам.