Книга Золотое пепелище, страница 58 – Валерий Шарапов

«Что ж, у Ирины Владимировны были грешки по хозяйственной части. Легко предположить, что налево отправлялись искусственно сформированные излишки тканей, дорогих, с которыми легко напортачить, – неважно, попу ли в помин папиной души, или на цыганские балахоны, или Пал Палычу на костюм, а все равно отправлялись.

Когда перед ревизией сгорает склад, обычно всегда первой версией считают поджог для сокрытия следов хищения. А у нас эксперты даже и не рассматривали эту версию – короткое замыкание, и баста… Если бы не Волков, поди, и дела бы то никакого не было?

К тому ж как-то спокойно восприняли все сведения о «мильонах» и «брульянтах». Положим, если бы об этом говорила лишь молочница Нюрка, так ведь оба Волковых подтверждают, и актер, и ювелир. Чем они там все думают – неясно.

Осади. Так тебе все и будут докладывать. Работают люди – не тебе чета, и без твоих соплей сообразят, куда двигаться дальше. А ты, салага, поганую буковку так и не отработал. Во что непременно Генка ткнет носом, как щенка в лужу…»

Сеанс самобичевания был в разгаре, когда спокойная дневная электричка ожила, наполнилась топотом, хлопаньем дверями. В тамбур кто-то яркий, цветастый влетел, поскользнулся, шмякнулся на пол, поднялся – и в вагон вбежала девчонка, смуглая, растрепанная, в красно-золотистых тряпках, с уродливыми бусами, как лошадиная сбруя. Захлопнув за собой двери, помчалась, шлепая, по проходу и вдруг, поравнявшись с Чередниковым, рванула к нему.

— Дядя! Дядя, помогите.

— Контролеры? – хмыкнул он, но, глянув в огромные перепуганные глазища, сменил тон. – Что такое?

— Там это… – начала было она и обмерла, глядя туда, откуда прибежала. Было слышно, что топочат, перебегая из другого вагона, несколько пар ног.

«А, пес с ней», – решил Саша и приказал:

— На лавку.

Она, мигом сообразив, что нужно сделать, забралась с ногами на сиденье, свернулась. Шурик, мысленно оплакав замшевый пиджак, набросил его на получившийся неопрятный пестрый клубок, завалился пузом вверх на лавку, голову положив на девчонку, как на подушку, и изобразил крепкий здоровый сон трудового человека, вахтовика и ударника, даже с похрапыванием.

Но, разумеется, сквозь полуопущенные ресницы примечал, что происходило вокруг.

В вагон ворвались по очереди: здоровенный цыганище звероватого вида – все, что положено, на месте, от алой рубахи до кольца в ухе, – одна старуха, обвешанная такими же уродливыми блямбами, вторая цыганка помоложе, с дитем на руках, и четвертым – цыганенок лет шести-восьми. Весь этот табун, влетев, так и шарил шальными глазами по вагону. Смотреть было особо не на кого, кроме как на спящего на лавке пижона с узлом и престарелого дачника, который от шума проснулся, повел очками и вновь задремал.

Цыгане пробежали далее. Только мелкий, глазастый, нахальный мальчишка замешкался у «спящего», протягивая грязные лапки, явно примеряясь что-то подтибрить.

Саша, убедившись, что взрослые уже свалили в следующий вагон, рявкнул, клацнув зубами:

— Я тебя! – И цыганенок, визжа и колотя босыми пятками, умчался.

Развернувшись и спустив ноги с лавки, девчонка затараторила:

— Ой, спасибо, спасибо, спасибо, – и все цеплялась, то ли норовя обнять, то ли пожать руку.

Лет десяти-одиннадцати, бесспорно, цыганка, хотя какая-то светлая, и глаза не карие, а зеленые. Одета странно: не умеет она это все носить, как будто на ней не свое, на босу ногу – вьетнамки размера на два больше, но сами ноги, пусть босые, грязные, а все-таки аккуратные, нежные, видно, что непривычные к такой обуви, и кайма под ногтями еле видна. Вообще она была в целом не такая, на обычную цыганку не похожа, мордочка смышленая, славная и не наглая.