Книга След на мокром асфальте, страница 88 – Валерий Шарапов

— Всыпь ему прямо здесь, Гриша, не то он снова под корягу ускользнет.

Но у шиша были свои планы. Он повторил свое приглашение и, чтобы исключить недопонимание, крепко сжал плечо Цукера, а с ним и многострадальную рубашку. Хотя какая, к свиньям, разница? Вскорости и рубашка, и весь Рома, целиком, будут в неаккуратных кровавых пятнах по всей поверхности.

Цукер быстро и незаметно зыркал по сторонам, прикидывая шансы на спасение. Пока все было кисло, подтянулись еще двое, смутно знакомые. Может, и их тоже когда-то он обидел? Давно, наверное, это было, но тут народ злопамятный, к тому же наросли и проценты.

Разливайла немедленно сделал вид, что ослеп. И повели Цукера чуть ли не под руки по грязной лестнице, только не в светлый рай, а бить морду, и держали в хороводе, чтобы предотвратить побег. Подходящий тупик находился тут же, неподалеку – две глухие стены, ни окон, ни дверей, и кирпичный забор, а далее – ветхие сараи. Можно было бы пихнуть разиню, который справа, сбить с ног, прыгнуть на забор и рвануть дальше по крышам. Да забор московский, больно высокий, не допрыгнешь, не зацепишься. И разиня только он один – а что Гриша, что другие смотрят зорко.

Цукер смирился, думал лишь о том, как бы защитить зубы и прочее главное, а еще о том, что через эту доброту все беды. Не успел начать каяться в прошлой греховной биографии, как Гриша ударил, потом навалились остальные. Били не на шутку, с носка, повалили на вытоптанную землю. Цукер пытался скрючиться, защищаясь, но работали мастера, входя в раж, лупили не просто сильно, но и искусно, и по таким местам, чтобы заставить раскрыться. Голова гудела, как котел, в мозгах, казалось, взрывались фейерверки, один глаз уже не видел, а перед вторым кружило то далекое небо, то земля, то кирпичи. Когда стало невыносимо больно, он заорал, но тотчас рот наполнился теплой, густой и поганой смесью слюней и крови, все это полилось в глотку. Вырвало.

Потом вдруг все кончилось. Цукер лежал некоторое время, соображая, жив ли он, скрючившись, как ошпаренный кипятком муравей. Потом осторожно шевельнул руками, ногами – не отвалились, хотя все ныло и просило пощады. С трудом, но встал на четвереньки. Правда, стоило опустить голову, снова вырвало, хотя и всухую. Все лицо липкое, челюсти болели, дышать было тяжело – и все-таки Рома чуть не подлетел к небесам, услышав там, под облаками, знакомый голос. Искомый босяк Федя сказал:

— На… пошли отсюда. Кто дернется – стреляю.

— На понт берешь? – прорычал Гриша, но волосатые сбитые ручища все-таки держал в горе́, и по морде пробегала судорога, точно стряхивал он с озверевшего лица смертоубийственное воодушевление.

Федя, сидя на ребре забора, повел сверкающим пистолетом:

— Ты попробуй – увидишь.

— Расходимся, граждане, иначе будет грязно, – предписал Яшка-Анчутка, который имел на руках второе дуло.

— Убьем, – перевел Федя.

— Сядете, – тявкнул один из Гришкиных шакалов.

Федя сплюнул, Анчутка расшифровал:

— Суд добрый, поймет и простит. А ну исчезли! Считаю до трех.

Не нашлось отважных проверять, шутят они или говорят правду. Убрались все. Федя с Яшкой спрыгнули, принялись отскребать от земли то, что осталось от Цукера.

— Я тебе, дураку, что говорил – не суйся, – ворчал Анчутка.

Не без укора, надо признать, потому что понимал: после сегодняшнего «бенефиса» и ему в шалман хода не будет, надолго, а то и насовсем. Стало быть, снова жить на одну зарплату – безгрешно, но больно скучно.