Книга След на мокром асфальте, страница 60 – Валерий Шарапов

— Что это? – открыв конверт, Колька залился жгучей краской:

— Да что вы, Семен Ильич! Не возьму, что я, нищий, что ли!

— Тебя никакой черт в виду не имеет, – успокоил Ильич, – и тем более не спрашивает, возьмешь ты или нет. Это общественность семейству твоему собрала, а не тебе. Ты заработаешь, с руками, ногами, ставку получаешь…

— Невесть за что, хотите сказать? – угрюмо подхватил Колька, красный, как вареный рак.

Директор то ли сделал вид, что не услышал, то ли пропустил мимо ушей, и подвинул Кольке лист бумаги и прибор:

— И еще – напиши сейчас заявление на денежную помощь, на этом основании распоряжусь выдать. Резерв есть.

У парня вырвалось:

— Стыдно.

— Стыдно нос задирать и отказываться от денег. Не тебе они, семейству. Давай, пиши, да поразборчивее и без ошибок.

Колька писал под диктовку, с трудом, брызгая чернилами. Старенькое перо, да и руки трясутся – и от стыда, и от раскаяния, и от огромной благодарности, все вместе. Проверив плоды его трудов, директор остался доволен:

— Так, с этим делом мы закончили. Теперь вот что. Наведайся к нему на службу…

— Кто ж меня пустит?

— Это уж я не знаю, кто, а ты загляни в кадры, в бухгалтерию, в местком. Ты ж был там, разберешься. Там женщины сидят, вот и поплачься, надави на жалость – и выясни, может ли мать получить батины деньги. Все-таки когда он на ноги встанет – неведомо, а семейству чем-то жить надо. В общем, сообразишь. Чернила-то не отодвигай далеко. – На стол лег второй листок. – Вот тебе еще бумажка, напиши заявление на завтра, на отпуск за свой счет.

— Зачем? – спросил Колька, сбитый с толку.

— Затем что прямо завтра и отправишься, – невозмутимо предписал Семен Ильич. – Так, цыц.

Заклинание у директора короче, нежели у капитана милиции, но сработало так же.

— Поедешь завтра и решишь вопрос.

— Понял я. А если вдруг не получится, или будет не с кем решать?

— Тогда еще раз, послезавтра придешь ко мне, напишешь такое же заявление.

— Долго ли?

— Каждый день. Будешь приходить и чистописанием заниматься, пока не добьешься.

Колька, оценив угрозу, кивнул, внутренне обливаясь холодным потом: «Только этого не хватало». Пришлось еще поскрипеть пером, чтобы написать еще одно заявление.

— Вот и хорошо. – Директор забрал оба листка, отодвинул чернильницу. – Теперь иди уж, доработай хотя бы этот день. Белову одному тяжко.

И уже когда Колька дошел до двери, Семен Ильич спохватился:

— Совсем забыл, голова садовая. – И протянул ту самую спецовку, невесть чью. – Твоя.

— Не моя.

Старик заверил:

— Твоя, твоя. Вот уж который день как ни наведаюсь, конверт-то отдать, Белов врет, что ты только-только был и вышел, спецовочка висит. Вот, дождалась тебя.

Колька вышел. Пачка денег, совершенно не заслуженных, прожигала карман. Стыдно понимать, что люди от себя, от собственных семейств отрывали крохи с тем, чтобы отдать ему. Они ведь не с небес взялись, эти деньги. Пока он, Колька, шатался по округе, психовал, скандалил, поучал, люди работали. И вот, заслужив рублики эти, трешницы и пятерки, скинулись и преподнесли на блюдечке ему.

Вот спроси его, на что были потрачены эти драгоценные дни, с того злосчастного пятничного вечера? Положим, съездил с мамой в Склиф – это не подвиг. На что иное время убито? На то, чтобы заварить кашу из бессилия, злости и стыда. Прогулять работу.