Книга След на мокром асфальте, страница 61 – Валерий Шарапов

«Ты, Пожарский, просто прогульщик. Тот самый, с красной рожей и бегающими глазками, как в “Крокодиле” рисуют».

Прогулял. Просто взял и не пошел. По каким-то неведомым причинам решил, что другие должны, а он нет. Вот пока Белов рисовал ему присутствие, он ведь или просто лежал, рассматривая ковер на стене, слушая, как несправедливый и злой мир за окном продолжает жить без всякого его участия, или метался без цели, мешая другим, обвиняя третьих. В голове вдруг сложились четкие, как на плакате, буквы: «А ты, Пожарский, трус. И дезертир».

Все делаешь, чтобы соскочить с ответственности, увильнуть от дел, которые должен выполнять, а прикрываешься трагедией и других жизни учишь.

Вот врачи батю спасают. Мама, бледная, измученная от переживаний и бессонницы, ходит на работу, ухаживает за больными, чужими мужьями, сыновьями – точь-в-точь как неведомая сестра или нянька в белой палате, пахнущей карболкой, ухаживает за ее Игорем. Какие-то неизвестные технички надраивают полы там, чтобы легче дышалось. Семен Ильич вот вручил этот конверт, а ты, Колька Пожарский, в это время изображаешь печоринские метания, хотя по сути ты трус и бездельник.

«Все, хорош, – приказал он сам себе, – завтра просто поеду к бате на службу, объясню, поною, если потребуется, ничего, корона не свалится! Если что и положено – добьюсь, нет – сам заработаю».

Он вновь, как после разговора с Акимовым, распрямился, задрал нос – только сейчас было от чего загордиться (не так-то просто признать собственную подлость и решиться исправиться).

Но стоило войти в кабинет производственного обучения – и времени на то, чтобы погордиться, не стало. Два десятка оболтусов, и почти каждый делает все, чтобы до конца курса лишиться какой-нибудь части тела. И с порядком ох как непросто.

Ведь все же для них сделали, чтобы удобно было. Раньше, когда директор прежний был, не токарь, все не по уму было. Даже детали на полу лежали, каждый раз изволь нагнуться, поднять, обработать – уйма времени уходила. Теперь все под руками, на специальных тумбочках. Так нет, обязательно надо на полу все раскидать. Или, вот, готовые уже детали и неготовые – сразу надо учеников приучать, чтобы все не в навалку было, ведь на то, чтобы разобрать, где какие детали лежат, много драгоценных минут уходит. Вот станок идет самоходом, а этот пацан стоит, жует что-то. Колька, подойдя, отобрал у него кусок, сунул взамен чертеж:

— Знакомься пока, а булка до обеда подождет.

Он переставил за станками еще нескольких человек. Белов, у которого появилось время следить за всеми разом, удивился, но виду не подал – воспитанный, ни за что не допустит, чтобы уронить авторитет педсостава.

Белов не виноват, нет у него времени смотреть за тем, кто как стоит, как готовит материал, как выкладывает инструменты. Разве что за беспорядок попеняет. Но ведь из этой мелочовки проценты и план составляются. Правду поведал Ильич: непросто Белову было одному, а ведь ни слова не сказал, не сдал, не нажаловался. «Нет, все-таки хороших людей вокруг еще очень и очень много», – решил Колька, бодро направляя на путь истинный очередного неумеху. Оказывается, когда настоящим и своим делом занимаешься, жизнь куда веселее и местами в чем-то проще.

…Вечером у подъезда ждало еще одно открытие, даже два: на лавке сидели, помахивая ногами, точь-в-точь как рыночные бабки, Витька Маслов и Санька Приходько, с корзинкой, прикрытой чистой тряпочкой. Физиономии у них были недовольные.