Книга #НенавистьЛюбовь, страница 221 – Анна Джейн

— Порезалась? — возник передо мной Матвеев и, удерживая за плечи, поставил на ноги.

— Да так, ерунда, — отозвалась я. Кровь стекала по пальцу на ладонь, и я сжала руку в кулак. Тонкая алая струйка тотчас потекла по запястью. — Надо все убрать. Надеюсь, хозяин не слишком расстроится из-за потери бокала.

— Я сам все уберу, — сказал Даня и силой усадил меня в кресло, — надо кровь остановить.

— Со мной все в порядке! — запротестовала я. — Это просто порез.

Не слушая меня, Даня ушел в гардеробную и вернулся с антисептиком и бинтом — видимо, носил в своем рюкзаке. Запасливый.

Это было так странно — мы сидели на диване, а он обрабатывал ранку и перевязывал мне руку с таким сосредоточенным выражением лица, словно это был не простой порез, а серьезная рана. Обычно я на подобные мелочи внимания обращала мало, но сейчас разрешила ему ухаживать за мной, наслаждаясь каждым его прикосновением, его беспокойством, его заботой. А потом поймала себя на мысли, что безостановочно смотрю на его плотно сжатые губы.

Закончив с перевязкой, Даня убрал осколки, а потом отправился в кухонную зону и сам принес блюдо с жарким, сок и вино. После чего пригласил меня к столу, галантно подав руку.

Я не была беспомощной, но мне нравилось чувствовать себя такой в этот момент. Нравилось ощущать его заботу — для меня это было доказательством его серьезных намерений. Нравилось осознавать, что я ему дорога. Звучит странно, но, наверное, я даже стала понимать Серебрякову — образ беспомощной и слабой девушки со слезами на глазах и дрожащим голосом она выбрала совершенно осознанно, потому что знала — мужчины ведутся на подобное поведение. Только Каролина осознала это очень давно, а я стала понимать только сейчас.

Даня выключил яркий свет, оставив приглушенную холодную подсветку, разложил по тарелкам ароматное жаркое, разлил по бокалам вино и спросил, глядя на меня:

— За что бы ты хотела выпить?

«За то, чтобы сказанное Владом оказалось ложью», — подумала я, но вслух сказала другое:

— За успехи в учебе.

Лицо Матвеева, на которое причудливо ложились тени, делая его еще более выразительным, разочарованно вытянулось.

— Нет уж, давай не будем пить за учебу, Сергеева.

— А ты за что хотел бы выпить?

— За тебя.

— За себя я и сама выпью, — ухмыльнулась я, — тебе свое вино не отдам. Может быть, тост за небо.

— Какое небо? — удивился Даня.

— То, которое мы видели в лесу. Не могу его забыть, — тихо призналась я. И веселье как рукой сняло.

За небо, украшенное, словно гирляндой, Млечным Путем.

За каждую пылающую звезду в твоих глазах.

За ту Вселенную, которая то ли растворилась в неисчислимом множестве черных дыр, то ли просто пропала из виду в необъятном космическом пространстве.

Даня кивнул и одновременно со мной поднял бокал.

Тонкий хрустальный звон.

Мягкий, шелковистый вкус вина на губах.

Пронзающий насквозь взгляд.

Кончики его пальцев на моей ладони.

И неожиданный взрыв фейерверков за окном: громкие залпы и сотни разноцветных, сверкающих огней, тающих во тьме.

Салют — где-то там, далеко, за несколько улиц от нашего дома — начался так внезапно и настолько вовремя, что мы оба порядком изумились, разглядывая его из окна. Небо то разрывало пламя, то наполняло буйство холодных искр, то озаряла россыпь серебряных звезд. И смотреть на фейерверк с такой высоты было сплошным удовольствием.