Книга Следы на стекле, страница 89 – Олич Кода

— Я простил, — шепчу тоже.

И выгребаю из сахарницы последний кусочек.

Будет чудо, если эта башня устоит…

— …Просто... если вы так ждёте от меня ответственности за Ляльку, вы должны доверять мне. По-другому никак.

Чуда не случается.

Сахар разлетается по столу и полу.

Женя

Я хотела отлежаться на выходных, но не вышло. Началась новая учебная неделя, а меня всё ещё изнуряют температура и кашель. Обеспокоенный моим пятничным прогулом Артём где-то нарыл мой номер телефона и за то время, что я валялась в бреду, успел накатать мне шестнадцать сообщений. Причём, не по ватсапу.

Мы стали переписываться. В основном, о моём здоровье и школьных делах. А вчера он признался, что скучает по мне. Я едва не ответила, что тоже скучаю, но, подумав, удалила сообщение.

В груди притаилось отвратительное чувство, названия которому ещё, наверное, не придумали. Будто я делаю что-то неправильное, грешное. Это чувство топит меня, всё глубже и глубже утягивая в болото очередной моей депрессии, из которой самостоятельно, боюсь, уже не выбраться.

Сегодня, кажется, вторник, до Наташиного дня рождения, куда пойти я теперь не имею никакого морального права, всего четыре дня. О том, какие сейчас между ней и Тёмой отношения, я понятия не имею. У него спросить не могу. Я вообще ничего не могу пока, просто плыву по течению…

* * *

Болезнь размыла границы между сном и явью. Я не замечаю, как просыпаюсь и снова проваливаюсь в забытьё, не понимаю, который сейчас час и плохо помню свои мысли.

Но одну из них я хорошо запомнила.

Она пробралась в мою гудящую голову в субботу. Словно долгожданное прозрение.

В очередной раз распахнув глаза, я наткнулась взглядом на единорожку, которую выиграл для меня Артём. Она была на окне, в ряду с другими подобными игрушками, подаренными маме дядей Витей.

И тут я подумала, что зря я раньше так пренебрежительно к ним относилась. Ведь наверняка дядя Витя точно так же хотел порадовать маму, как Артём меня. И, может быть, эти игрушки для неё ценны, а она, возможно, много значит для дяди Вити.

Если бы я только догадывалась, насколько ошибалась...

* * *

— У тебя такая нежная кожа…

Снова очнувшись от прикосновения, я не сразу различаю чей-то шёпот у себя над ухом. Но спустя мгновение всё моё тело мгновенно парализует от ужаса.

Чувства обостряются, в тёмном силуэте над собой я распознаю очертания дяди Вити. От запаха его плоти и близкого дыхания тошнит, я хочу вскрикнуть, но потная шершавая ладонь зажимает мне рот, а губы снова касаются мочки уха.

— Не ори, дура, не пугай мать. Будешь лежать тихо — ничего плохого тебе не сделаю.

Но тут вдруг щёлкает выключатель, загорается свет, и Витя подскакивает с дивана, как ошпаренный.

В одних трусах! Он в одних трусах!

— Что случилось? — спрашивает застывшая в дверях, хмурая, сонная мама.

— Она стонала во сне, — спешит объясниться застуканный на месте извращенец. — Я подошёл проверить температуру…

— Он трогал меня, мам! — судорожно перебиваю я, ещё сильнее ужасаясь от его вранья, такого наглого и подготовленного. Поспешно сажусь в постели, натягиваю повыше одеяло и пытаюсь справиться с овладевшим мною до кончиков ногтей тремором. — Он меня трогал, мама!!!

— Ну конечно, я тебя трогал, я проверял температуру.

— Нет, это неправда! Он говорил, что у меня нежная кожа, мам!