Онлайн книга «Следы на стекле»
|
Это не влюблённость, как в парня, это какая-то другая, больше духовная, чем физическая связь. Привязанность, ответственность, симпатия. Возможно, если б не было в моей жизни Алекса… Да что теперь говорить! Его нет, уже нет, и теперь точно не будет. Но он есть и будет, блин, есть в моём сердце! Вот действительно, выжирать меня изнутри… Чёрт, как же мне плохо… Тёма сказал, он ищет другую дверь… Ну и пускай, а я останусь здесь… * * * Я просыпаюсь от прикосновения. По крайней мере, оно мерещится мне в темноте. Тем загадочнее выглядит странная тишина вокруг. В комнате никого. Лишь с кухни слышен тихий свист закипающего чайника. Вскоре стихает и он. Успокоившись, я переворачиваю промокшую от пота подушку, зарываюсь в неё ещё до того, как в разгорячённую голову снова ворвутся мысли, и опять проваливаюсь в больной, тяжёлый сон. Алекс Зря я надеялся, что этот четверг когда-нибудь закончится… Обнаружив, что у родственничков гости, делаю попытку улизнуть в свою комнату, но не прокатывает: батя замечает меня, зовёт к ним. Вхожу на кухню, тупо таращусь на сидящую над чашкой чая матушку. Батя шаркает стулом. — Садись. — Если что, я всё ещё несовершеннолетний, — предупреждаю я. Судя по лицам инквизиторов, смерть моя будет долгой и мучительной. — Можно я с ним сама поговорю? По просьбе родственницы намбер ван остальные номера спешно выпроваживают друг друга из кухни. И, дождавшись скрипа их двери, я перевожу взгляд на матушку. Она выглядит усталой, но вполне уравновешенной. — Может, сахару? — дебильничаю я. Над её чашкой зависает кусочек рафинада. — Алекс… Приходится отправить себе в рот. — Алекс… — она пытается собраться. — Или ещё чаю? — Алекс! — качнув стол, она вскакивает. Сгребает пустые чашки, отправляет их в мойку. Затем падает обратно и начинает ровным, непроницаемым тоном: — Николина не ночевала вчера дома. Она должна была остаться у бабушки, сказала, что останется, а выяснилось, что она была здесь. Как ты это объяснишь? Будто через силу, она поднимает на меня глаза, полные, мать их, недоверия! Я ей никто, она меня не знает. Она боится меня, как чужого. Я и есть для неё чужой. — А почему я должен что-то объяснять? — так же холодно бросаю я. Зачерпываю из сахарницы сразу горстку кусочков и принимаюсь ставить их друг на друга, стараясь не шатать стол. — Она же твоя дочь, не моя. Ты за неё отвечаешь. — Она твоя сестра, Алекс! И ты тоже отвечаешь за неё! Тем более, что была она здесь, с тобой, о чём ты почему-то сам нам сообщить не удосужился! — А-а, так я должен был сообщить? Извините, не знал… Можно уточнить, с какого момента я обязан был отчитываться перед вами за события, происходящие в моей жизни? — Кидаю на неё короткий взгляд и возвращаюсь к сахарнице, столу и башне, с каждой новой фразой всё выше возводя её. — С первой двойки?.. Может быть, с подхваченной в детском садике ветрянки?.. Или со сломанной в третьем классе ноги? Когда я должен был позвонить, мам? — Кладу последний, как мне кажется, устойчивый кирпичик. Башня шатается, но стоит. А прямо за ней влажные глаза матушки. — Я не прошу тебя отчитываться за себя, Алекс, — почти умоляет она, — но Николина… — Но Николина же твой ребёнок, — договариваю за неё. — Ты тоже мой… — Голос её срывается, она на время замолкает. — Господи, я думала, ты простил давно, — шепчет разочарованно. — Ты говорил, что простил. |