Книга Адаптация, страница 48 – Екатерина Насута

Приняв пластиковый контейнер, Айне недоверчиво колупнула содержимое. Попробовала. Вкусовые качества питательной массы были далеки от идеальных или хотя бы от оптимальных.

— Я тебя видела, – сказала Айне, отправляя в рот ложку желтоватого пюре. – На записи.

— На какой записи?

Тод ел быстро, и при этом почти не глядел на то, что именно ест.

— Лаборатория. Женщина. Биологический возраст между двадцатью и двадцатью пятью годами. Европеоидного типа. Волосы синие, скорее в результате генмоделирования, чем покраски. Черты лица крупные. Телосложение нормальное.

Тод пожал плечами и отвернулся.

— Ты не помнишь ее?

— Нет.

— Или не хочешь говорить.

— Не хочу.

— Почему?

— Ешь давай, – он отставил пустой контейнер. – И выбрось это из головы.

— Почему? – есть не получалось. Каша, остывая, сворачивалась комками. И вкус у нее был гадостным. Но Айне не сомневалась: Тод заставит доесть все. Он упрямый. И еще должен подчиняться, если приказать, он ответит на вопросы.

— Это был эксперимент. Какой? – Айне зачерпнула целую ложку и отправила в рот.

— Лабораторный.

Вероятно, парадоксальную очевидность ответа следовало расценивать как шутку. Раньше Тод не проявлял чувства юмора. И Айне улыбнулась, демонстрируя полное понимание ситуации.

— Негативный характер воспоминаний связан с физическим дискомфортом, который тебе пришлось испытать во время эксперимента? – уточнила она.

— Дискомфорт – хорошее слово. Обтекаемое.

— Как ее звали?

— Не помню.

— Врешь.

— Вру, – спокойно согласился Тод, забирая пустую емкость. – Мне действительно не хотелось бы продолжать данный разговор. Понимаешь?

Айне кивнула. Раньше он не пытался ограничивать выбор темы разговора. Но раньше Айне не интересовал Тод как индивид. Его постоянное присутствие являлось обязательным элементом ее мира, столь же естественным и стабильным, как сам бункер.

Бункера не стало. И будет жаль потерять еще и Тода.

— Но на самом деле ты помнишь ее имя. Верно?

Ее звали Евой. Девочка с синими волосами. Три ультрамариновые прядки в челке цвета незабудок. И три буквы имени. Оно отпечаталось на подкорке, вошло в вену с очередным адским коктейлем, который донес до нейронов классический шрифт и кириллические буквы.

Е-ва.

А фамилия стерлась. Тод каждый раз пытался ее запомнить, цепляясь за слово-соломинку, и каждый раз соломинка разламывалась.

Или не было никогда фамилии? Только имя.

Е-ва.

И как от порядочной Евы, от нее пахло яблоками.

Вспоминать о прошлом было не то, чтобы неприятно. Скорее сами воспоминания представлялись набором мутных картинок. Пиратская копия чьей-то жизни, которую насильно впихнули в голову, прицепив к якорю-имени.

Собственная память начиналась в бункере. Пожалуй, в этом они с девчонкой были похожи. А еще в том, что у обоих не было выбора: взаимообреченность как основной вектор существования. Самое забавное, что Тод не помнил, как оказался в поселке.

Дверь бункера помнил. Кодовый замок, с которым долго возился седовласый человек. Он еще и нервничал, постоянно озираясь на Тода, а Тод силился понять, где он находится и почему человек вызывает стойкую антипатию.

Память выскребли.

Наконец, дверь открылась, и человек отступил, сказав:

– Идите. Я за вами.

– Вы меня боитесь? – спросил Тод, удивляясь тому, что может говорить. Следом появилось удивление другим фактом: разве было время, когда он не мог говорить? Факт аннигилировался, столкнувшись с пустотой файловой системы долговременных воспоминаний.