Книга Адаптация, страница 105 – Екатерина Насута

Но Ева чего-то ждет. Ответа на вопрос? Но Глеб не знает, какой ответ ей хочется услышать, поэтому говорит первое, что приходит в голову:

Дальше он не помнил и, силясь замять неловкую паузу, перегнулся через забор, сорвал нарцисс и поднес Еве.

– Эй, крошка, я свою партию отыграл по-честному. За тобой раздача. Неужто не подкинешь верных картишек?

– Эта маска на тебе сидит еще хуже театральной, – сказала Ева, но цветок взяла и принялась методично отщипывать по кусочку от белого лепестка.

– Хорошо, – Ева ответила, когда Глеб решил, что ответа уже не услышит. – Ты заслужил. Я скажу человеку, чтобы к вашему вопросу отнеслись с пониманием. Осталось всего ничего – уговорить Адама. Но вы справитесь.

– А все-таки, что там? – спросил Глеб, указывая на карман. – Что это вообще такое?

– Яблоко. Точнее когда-нибудь оно станет яблоком. Или не быть мне Евой.

Уходить Кира явно не собиралась. Но не попыталась она и остановить Глеба, когда он вытянул иглу из вены, привычно пережав сосуд пальцем.

— Чем займемся, о свет очей моих? – спросил Глеб, пробуя подняться. Получилось. И не штормило почти. Какую бы гадость Игорь не вколол, но от нее реально полегчало.

Кира робко улыбнулась.

— Скажи мне, милый ребенок, в каком ухе у меня жужжит? – Глеб завязал хвост капельницы бантом и протянул Кире. Ее ротик округлился, реснички хлопнули, а пальчики, принявшие подарок, дрогнули.

— Н-не знаю.

— И я не знаю. Значит, жужжит в голове. Ну что, пойдем.

— Куда?

— В гости. Кто ходит в гости по утрам…

— До утра пять часов и пятнадцать минут, – отрапортовала Кира, разве что каблуками не лязгнула, хотя на ней тапочки. Мягкие такие тапочки, в которых удобненько будет по больнице передвигаться.

Нет уж, собственные ботинки Глебу роднее.

— Не важно, радость моя, – Глеб согнул и разогнул руку. Кровотечение остановилось. – Где ты, там и утро.

Синяки почти сошли. Даже ребра в коконе бинтов почти не болели. Везет. А что, Глебу всегда везло, и почему бы сегодняшний вечерок не счесть продолжением везения?

Кира – дура. Хорошо звучит, конечно, но смысл в ином. Если Глебу охота дорыться до сути происходящего, то моментец самый подходящий. Кирочка ляжет спать, а Глеб…

Что-нибудь придумает.

Он всегда чего-нибудь да придумывал.

— Миледи, предлагаю тебе руку почти задаром. Сердце, если не возражаете, попридержу. И все-таки, добрый ангел мой, луч света в этом царстве мрака, скажи, где ты живешь?

— Освещение работает в режиме экономии, – не замедлила просветить Кирочка, положив лапку на сгиб локтя. – Покидать пределы здания не разумно.

Кто бы говорил о разуме…

Глеб поцеловал руку и мягко поинтересовался:

— Но все-таки…

Все-таки она его вывела. Полоумная Ариадна в технократическом лабиринте больницы. И минотавр здесь имелся: двухметровая бабища в сером комбезе стояла на выходе. Взгляд ее мертвый, как луна, скользнул по Глебу и отпустил.

По улице Кира шла, чеканя шаг. На лице ее крепко держалась улыбка, и Глеб боролся с искушением эту улыбку потрогать, убедиться, что лицо – живое, а не резина, на железо натянутая.

И когда Кира остановилась у дома, обеими руками толкнув дверь, не удержался. Щека была теплой и мягкой. Никакой резины – натуральный эпителий. И даже нежный пушок волос имеется.