Книга Адаптация, страница 104 – Екатерина Насута

Крестом же она и коробки отметила. Всего четыре. А Глеб о трех помнил. Вот эти он сам помогал заклеивать липкой лентой и клялся на них, как на могиле, отомстить. Правда, кому мстить, еще не знал.

Липкая лента отходила с треском, отдирая куски сероватого, расслаивающегося картона. Выстраивались на полу фарфоровые совята, покрытые пухом пыли. Лег в сторонку ежедневник за тридцать пятый год. К нему присоединился кожаный кошелек…

Вещей оказалось много, больше, чем Глеб помнил. Но удивило его иное – все вещи не имели смысла. Зачем хранить перевязанные розовой ленточкой письма, которые Наташка писала своему первому возлюбленному, а отправлять стремалась? Для кого беречь серебряные кольца и серьги с лиловыми аметистами? Кому нужны школьные тетради и старый планшет, батарея которого давно издохла, зато наклейка в углу экрана сохранила прежнюю яркость.

Выкинуть.

Оставить.

Быть или не быть? Или просто не маяться дурью, выбросить из головы театральщину и найти то, что почтит память Натальи лучше, чем все хранимое барахло чохом.

Последняя коробка была фирменной почтовой, на ней сохранилась бирка с адресом и синий штемпель, судя по которому, прибыла она незадолго после Наташкиной смерти. Внутри лежал пакет, завернутый в ярко-зеленую шуршащую бумагу. Глеб распорол оболочку ножом, вторую обертку просто содрал.

– В зайце утка, в утке яйцо… а тетка – внучка Штирлица. Беспокоить она меня не хотела.

Тетка со снимка глядела неодобрительно, да только сделать ничего не могла. И Глеб развернул пакет из толстого полиэтилена. На ладонь выпал куб. Гладкие грани, аккуратные швы и никаких признаков того, что в кубе есть что-то, кроме куба.

Записок или полноценных писем в посылке также не обнаружилось. Вряд ли это то, что надо Еве. Но Глеб куб спрятал в рюкзак, а рюкзак повсюду таскал с собой, надеясь поскорей избавиться от этой загадки. Теткины вещи он отдал соседке. Наташкины – сунул на антресоль.

И принялся ждать, считая деньки до прихода. Только об ожидании, как и о поисках, Еве рассказывать нельзя. И Глеб не стал. Оттянув Еву от щита – дался он ей, таких по городу не одна сотня висит – Глеб вывел ее из арки. Он остановился, скинул рюкзак и вынул куб.

– Вот. Больше ничего нету.

– А больше ничего и не надо, – она не сразу решилась взять куб. Разглядывала, как курица миску с зерном, наконец, царапнула ноготком серую грань и поинтересовалась: – Ты знаешь, что это?

– Понятия не имею. Забирай.

– И не жалко?

– Ты… тогда ты сказала, что можешь помочь. Я тебе. Ты мне. По-честному все.

– Ага, – она взяла куб обеими руками, приподняла, примеряясь к весу. – Ты мне, я тебе. Ты мне эту штучку, а я тебе – всех дроидов Анклава. Как ты думаешь, справедлива сделка?

Широкие поля шляпы тенью накрывали Евино лицо, и волосы выглядели обыкновенно – не синие, серо-пегие, и сама она была обыкновенна. А если в этом и, правда? Если Ева – не из башни, а просто девчонка, которая сочинила сказку, заставив Глеба поверить?

Но ведь он видел Еву на похоронах. И другие тоже. И уж они-то не могли ошибиться.

Глеб посмотрел на часы. Напарник, небось, психует. Ничего. Напарник обождет. Он должен понять, что Глеб занят. И если все выгорит, то занятость эта принесет больше пользы, чем все бомбы вместе взятые.