Книга Танго на цыпочках, страница 183 – Екатерина Насута

— И Януш его наказал.

— Да. Теперь нам никто не помешает. Больше некому мешать.

— А Николай, его же повесят!

— Ну и что. Он вредный, он мне коробку со шляпкой как-то ужа подложил. — Наталья вздохнула. — Мне хорошо одной. Или с вами. Вы ведь меня не бросите, вы ведь обещали, что всегда будете обо мне заботиться и в Париж свезете.

В пустых серых глазах отражался огонь, от этого было вдвойне страшней. Безумие — вот истинное проклятие рода Камушевских. Теперь это и его проклятье.

— А когда мы в Париж поедем? Я уже почти поправилась.

— Скоро, милая моя, скоро.

Тимур

В первый день Салаватов лелеял надежду на то, что произошла ошибка, менты разберутся и выпустят его. Черта с два.

На второй день Тимур попытался разобраться в происходящем и выдвинуть собственную версию событий. Идиот — сказала Сущность, и оказалась права, на него посмотрели, как на сумасшедшего. Конечно, задачка-то из разряда А и Б сидели на трубе, А упало, Б пропало, что осталось на трубе?

Марек убит, Доминика пропала, зато Салаватова взяли с пистолетом в руке, тут и без экспертизы сомнений нет, что выстрел был сделан именно из этого оружия. Ко всему возле кухонной двери обнаружены следы крови. Человеческой. Женской. Вторая группа, резус-фактор положительный. Полностью совпадает с данными медкарты Никы.

На третий день Салаватов понял, что еще немного и он сойдет с ума.

Больше всего Тимура беспокоила Ника. Он согласен был сесть на шесть, на десять, на двадцать, да пожизненно, в конце концов, только пусть ее найдут. Беда в том, что Нику не искали. Менты требовали показать, где Салаватов спрятал тело, и не хотели верить, что Ника жива.

А Тимур верил, до последнего верил и понимал, что, если Ника погибла, то он себе этого не простит.

Один, молодой, но уже растерявший часть шевелюры и былой задор, мужик, вчера так и сказал:

— Чего ты упираешься, все ж понятно, скажи и легче станет.

Все, как в прошлый раз. "Скажи и станет легче". "Признайся и получишь меньше", а верить, что признаваться ему не в чем, никто не хочет.

Сегодня все тоже. Третий день кряду все то же. Кабинет с серо-зелеными стенами, стол, пыльное жалюзи и следователь в серо-зеленом, под цвет стен, костюме. И вопросы те же. Ответы, впрочем, те же. Да. Нет, не знаю.

— Зачем ты убил Егорина?

— Я не убивал.

— Вы поссорились?

— Я не убивал.

— Вы пили. Потом поссорились, у тебя оказался пистолет и ты выстрелил. Подружку пришлось убрать, как свидетеля, так?

— Нет. Не так.

— А как? — У следователя были примечательные глаза цвета линялой мыши: не серые, не голубые, не белые — в природе не существует белых глаз — а именно такие вот непонятно-линялые. Зато ум в них светился крысиный, ведь не даром говорят, что крысы умнее собак, и хитрее, и гораздо более жестоки. Впрочем, жестокости Иван Юрьевич не проявлял, наоборот, был терпелив и любезен, курить разрешал, и в самый первый день, когда похмелье, сопряженное с шоком, скрутило подследственного в бараний рог, таблеткой помог. Теперь Иван Юрьевич рассчитывал на ответную любезность в виде чистосердечного признания, но, вот беда, признаваться Салаватову было не в чем.

— Вас там было трое.

— Трое.

— Егорин, Камушкевич и ты, правильно?

— Правильно.

— Егорин убит, Камушкевич пропала. Остаешься ты. Правильно?