Книга Философия красоты, страница 91 – Екатерина Насута

— Больно!

— Терпи.

— Отпусти! – Я попыталась лягнуть его. Фигушки, Иван держал крепко, а боль с каждой минутой становилась все острее, какого черта он лезет? Господи, он же ногу оторвет! Или сама отвалится, от боли.

— Какого черта здесь происходит? – Ник-Ник был зол как все четыре всадника Апокалипсиса вместе взятые. Сейчас нас будут убивать.

— Что за самодеятельность? Какого черта вы тут развели театр романтической комедии? Ты хоть представляешь, сколько это стоит? – Между мной и Иваном встала стена белого кашемира. Бедная шинель, мне искренне жаль ее.

— Что это было, я вас спрашиваю?

— Стекло. – Я вытянула ногу, демонстрируя туфельку. – Наверное, больно, ходить не могу.

— Стекло? – Ник-Ник побледнел. Ник-Ник позеленел. Ник-Ник заорал во всю мощь легких: – Тогда какого черта ты их не сняла?

— Там?

— Здесь! Здесь, твою мать! Ты… ты испортила их… ты… варвары…

— Снимать?

— Немедленно! Сию же секунду! Быстро, быстро…

Он так орал, что я, позабыв про боль, содрала туфли. Мои ступни выглядели так, будто я, наступив на муравейник, простояла минут двадцать-тридцать. Мелкий фарш, прилепленный к коже. Иван сочувственно – во всяком случае, мне хотелось, чтобы это походило именно на сочувствие – присвистнул и предложил:

— Подруга, выпей, полегчает.

— Твою ж… – Ник-Ник, прижимая драгоценные туфельки к груди, грязно выругался. Не знаю, что его расстроило больше: непрезентабельный вид моих ног или испорченные туфли. Наверное, туфли, к вещам Ник-Ник относился с гораздо большим уважением, чем к людям. Мелкие капли крови падали на пол, а никто не додумался предложить мне бинт или, на худой конец, платок. Да и я сама тупо глазела на красные круги, совершенно не представляя, что делать дальше.

— Продезинфицировать не мешало бы. – Веско заметил Иван. – Джином можно, только жечься будет.

— Домой отправляйтесь, Лехина я пришлю. Только ты, – Ник-Ник ткнул пальцем Ивану в живот, – сначала переоденься. И ее переодень, хватит одежду портить.

Творец

Больше всего Ник-Ника расстроили испорченные туфли. Эти маленькие, очаровательные лодочки с вызывающе высоким каблуком и целомудренным круглым носиком, элегантный бархат и кожаные ремешки с атласными лентами, декоративным кружевом и серебряными колокольчиками… Уничтожено, все уничтожено, изорвано стеклом, измазано кровью. А если бы Иван растерялся, то и показ мог бы провалиться. Нет, такого еще не было, чтобы с самого начала неудача.

Бедные, бедные туфельки.

Записи камер видеонаблюдения ничего не показали. Да и странно было бы ожидать другого: девицы давно уже научились пакостить, не попадаясь на глаза. Про камеры знали все и все умели обходить их. Ник-Ник собирался сменить старую систему на новую, но все как-то руки не доходили.

Руки не доходили, а туфли испорчены, да и Проект затормозится на неопределенное время… впрочем, пауза только на пользу пойдет, пускай погадают, что за таинственную красавицу Шерев на руках носил.

Молодчина, Иван, вывернулся, вот что значит опыт, его не пропьешь.

Иван молодец, а диверсанта Ник-Ник отыщет, спускать подобное безобразие он не намерен. Сегодня туфли испортили, завтра платье подожгут, послезавтра вообще по миру пустят.

Распоряжение собраться всем в конференц-зале было встречено равнодушно. Девицы перемигивались, перешептывались, обсуждая "маленькую неприятность", которая произошла с новенькой. Ничего особенного, сущий пустяк, с новенькими вечно что-то происходит… новеньким вообще нельзя доверить ни одного мало-мальски серьезного дела… да и зачем они нужны, если в доме полный комплект девочек… Возмущение было ленивым и вязким, словно топленое масло – девочки понимали, что Ник-Ник сделает так, как хочется ему, и просто чесали языками. Только Алекс, сладкий красавчик Алекс, петух, павлин и единственный жеребец в стае тонконогих кобылиц-манекенщиц, злился по-настоящему. Он сел в отдалении, чтобы все присутствующие смогли оценить глубину, нанесенного Алексу оскорбления. Прямая спина, хмурое лицо, старинный брегет – неотъемлемая часть имиджа и самая настоящая вещь в облике этого пустоголового смазливого самца – покачивается в руке. Алекс ревновал к Ивану, ревновал страшно, по-испански, с огнем в глазах и стилетом за поясом. Стилет, правда, декоративный, из мягкого алюминия, а ревность самая настоящая. И ревновал он Ник-Ника, пестрое стадо кобылиц-манекенщиц, белый язык подиума, работу и фотографии, на которых вместо вызывающе-хорошенькой мордахи Алекса будет лицо Ивана. Алекс жутко боится получить отставку. Поэтому его кандидатуру смело можно вычеркнуть из круга подозреваемых. Хотя, с другой стороны, может, Алекс хитрым способом пытался извести соперника? Дошел, что без Химеры Иван не нужен? Вряд ли, слишком глуп и ко всему трусоват.