Книга Философия красоты, страница 210 – Екатерина Насута

Сердце, екнув, остановилось, а внутренний голос настойчиво предложил забыть и о ключе, и о том, что я вообще сюда заходила, но рука уже схватила находку. Сто против одного – ключ от мастерской. А мастерская в подвале. Казалось бы, чего проще – спуститься да посмотреть, момент удачный, в доме никого, хозяин вернется не скоро, я успею положить ключ на место и сделать вид, будто спала или там, не знаю, телевизор смотрела.

Как-то невовремя вспомнилась сказка о Синей бороде и его любопытных женах. А если в мастерской Аронов прячет что-нибудь такое… такое… ужасное?

Тогда я просто уйду отсюда и все.

Дом скрипел, шелестел, пугал тенями. Дом возмущался моей наглостью, но отступать я не собиралась. Замок открылся легко, а дверь, пропуская меня на заветную территорию, только тихонько заскрипела, словно предупреждая о чем-то.

Внутри все было знакомо и обыкновенно. Белые стены, яркий свет, от которого быстро начинали болеть глаза, задернутое бархатной шторой Зеркало и мольберт в углу.

А Аронов талантлив, вот уж правду говорят, кому все, а кому и ничего. Женщина на картине сидела спиной к зрителю. Черный шелк, жмущийся к бедрам, тонкая линия позвоночника, бледные полулуны лопаток, нежная шея, высокая прическа… она была прекрасна в своей полунаготе и она не была мной. Не знаю, почему я так решила, но даже без лица, которое Аронов непременно изобразит в зеркале, стоящем перед незнакомкой, я знала, что она – это не я.

Она – Химера.

Химера – это то, чего нет.

Внезапно мне стало страшно. Белые стены слились в одну сплошную белую линию, потолок падал сверху, а Зеркало, хитрое Зеркало на картине улыбалось. Еще немного и оно покажет лицо, ее лицо и тогда…

Нужно уходить отсюда, и из мастерской, и из дома вообще. Нужно бежать, пока не поздно.

Нет, нужно взять себя в руки и успокоится. Подумаешь, портрет, ничего-то в нем страшного и нету, вот если бы на картине была изображена я с отрезанной головой, тогда стоило бы побеспокоиться, а так… Нервы пора лечить.

И стараясь не оглядываться на странный портрет, я продолжила осмотр мастерской. В самом дальнем углу обнаружилась дверь, белая, в цвет стен, и потому незаметная, а за дверью еще одна комната, небольшая, но очень интересная.

Здесь висели картины, немного, но зато какие!

Ослепительно яркая женщина-день, и соблазнительно-черная, словно вылепленная из черного шоколада, женщина-ночь, серебристая женщина-река и взрывоопасная женщина-огонь… образов много, но… она одна. Фигура, лицо, главное, лицо – почти детское с широко расставленными чуть раскосыми глазами, тонкими дугами бровей и пухлыми губами. Она смотрела на меня с каждой из картин, то удивленно, то возмущенно, то печально… она была везде. Она была явью и отражением.

Странным отражением в Зеркале Химеры, что ехидно улыбалось с каждой из картин.

— Знаешь, – раздался над ухом нежный голос. – А я ведь был уверен, что он не забыл ее.

Свадьба состоялась аккурат после Рождества, матушка была довольна и даже соизволила выразить сыну свое одобрение. Стефания радостно улыбалась, примеряя к себе новый титул.

Графиня Хованская.

Не такой Серж видел будущую графиню. У его жены должны были быть волосы цвета солнца, голубые глаза, брови вразлет и мягкие, нежные руки с тонкими пальчиками. А еще другое имя. Ада, Ада Хованская.