Книга Философия красоты, страница 198 – Екатерина Насута

— А к статье фотки прилагаются! Ты бы видел, такая уродина, что словами и не опишешь, я как глянула, едва в обморок не упала, сначала думала, что монтаж, что таких лиц просто не бывает, а Маргоша говорит, что бывают и вообще она раньше предполагала нечто подобное, иначе зачем… – Верочка счастливо стрекотала, вываливая на голову Эгинеева мнения всех своих подружек, впрочем, мнения не сильно разнились и сводились к одному – «а мы знали, что здесь что-то не чисто». Кэнчээри слушал краем уха, гораздо больше его привлекала статья. Гадая, скользкая, полная злорадства и притворного сочувствия к «несчастной обманщице», а эти выпады в сторону Аронова «смело поправшего установившееся каноны красоты». Или вот это «вежливое» высказывание: «сегодня развитая индустрия красоты позволяет сделать ангела даже из Квазимодо, так стоит ли удивляться, что господину Аронову с такой легкостью удалось провести публику».

Эгинеев закипал яростью, да как эти писаки посмели? А что с Оксаной? Она же такая хрупкая, нежная… Следующая мысль едва не убила его.

Никто не знал про тайну маски, никто, кроме него, капитана Эгинеева, который вчера уговорил леди Химеру показать свое лицо, а потом сбежал, как трус. И вот сегодня появляется эта статья. Что она подумает?

— С тобой все в порядке? – заботливо осведомилась Верочка.

— Да.

— Ну знаешь, ты так покраснел, будто вот-вот лопнешь. А я тебе всегда говорила, что эти модельки – сплошное надувательство, глаза в «Фотошопе» подрисуют, ноги вытянут, прыщи сотрут, и получается богиня.

— Заткнись.

— Что? – Верочка опешила от подобной грубости, и Эгинеев поспешил извинится, обижать сестру ему не хотелось.

— Ну знаешь, – сказала она, – ты очень сильно изменился, я прямо не знаю, ты ли это. Но надеюсь, поможешь.

— Чем? – Эгинеев закрыл газету и даже убрал ее под стол, чтобы не раздражала.

— Ты прослушал. Ты снова прослушал все то, о чем я говорила. Мне нужно, чтобы ты позвонил к Аронову и попросил у него приглашение на завтрашний сейшн. Из-за этой статьи они там все взбудоражились, точно осы, которым дихлофоса в гнездо напшикали, и чтобы задобрить прессу, устраивают завтра сейшн для избранных журналистов, я, как ты понимаешь, в число избранных не вхожу, а попасть хотелось бы.

— Зачем?

— Ты тупой, да? Или заболел? Совсем ничего не соображаешь. Короче, фишка в том, что Лехин и Аронов пообещали, что Химера при всех снимет маску, типа все убедятся, правда в статье или нет, сами они ничего не отрицают и не подтверждают. Понял?

— Понял.

— Поможешь?

— Да. – Эгинеев твердо решил, что попадет на этот чертов сейшн для избранных во что бы то ни стало, он должен помочь Оксане, как – он пока представлял слабо, но знал, что обязательно что-нибудь придумает. И Верочка поможет, не такая она черствая, какой хочет казаться.

К счастью, Лехин – Аронову было не дозвониться – к просьбе отнесся с пониманием, и заверил, что капитана Эгинеева с дамой всенепременно внесут в списки.

— Ты просто душка, – на радостях Верочка даже чмокнула брата в щеку. – Можешь ведь, когда захочешь.

Умер год тысяче девятьсот семнадцатый и наступил год тысяча девятьсот восемнадцатый. Странный год. Страшный год. Страна хрипела, давилась яростью и смутой. Газеты кричали о том, что государь отрекся от престола, бросив страну на разграбленье, газеты печатали какие-то невообразимые декреты и указы нового правительства, газеты трубили о перемирии. Люди же говорили о голоде и мятежах, охвативших столицу, о толпах черни, грабящих и убивающих тех, кто богаче, о безвластии и тех, кто этим безвластием пользуется. Новости, долетавшие до поместья, были одна невероятнее другой. А потом явились они: вчерашние крестьяне, солдаты, дезертировавшие с фронта, мародеры да каторжники. Волчья стая вышла на охоту. Стая жаждала крови, самогона и чужого страха. Они ходили по дому, оставляя грязные следы на коврах, окурки в вазонах с цветами и глубокие царапины на мебели. На коврах, цветах и мебели стая срывала нерастраченную ярость, стая крушила, ломала, жгла, вспарывала, рвала на клочки вещи, потому как трогать людей было запрещено.