Онлайн книга «Философия красоты»
|
– Зеркало! Признайся, что сразу его невзлюбил! И все это время искал повод, чтобы избавиться от него. – Адетт, успокойся. – Не хочу успокаиваться! Да как у тебя сама мысль появилась! Продать Зеркало. Мое Зеркало! – Адетт! – Ты – равнодушный, тупой, ограниченный солдафон! – Адетт!! – Ты – не способен видеть красоту! Ты и меня бы продал! – Адетт!!! Крик, ударившись о стены, пылью разлетелся по комнате. Адетт замолчала, до чего же она хороша во гневе: прическа растрепалась и кудряшки золотым нимбом окружают голову, синие глаза пылают, а нижняя губа обиженно дрожит. Ее губы пахнут корицей… О ее губах нельзя думать. Запрещено. Зато ее губы, ее волосы, ее глаза и нитка розового жемчуга – в цвет платью – отражаются в зеркале, только у отражения злое лицо и холодный взгляд, а настоящая Адетт горит, пылает гневом. – Адетт, подумай. – Я подумала. – Адетт… – Перестань, Серж, я не продам Зеркало, этот разговор – пустая трата времени. Разве ты не понимаешь, что оно… оно замечательное. – Но не настолько же! – Сумма, названная мсье Жераром – о, всего-навсего посредник, – будоражила воображение. – Настолько, – упрямо повторяет она. – Тогда придется продать дом, и драгоценности, и наряды. Можешь забыть о нарядах. Мы уедем из Парижа и… – Из Парижа мы не уедем. Я не уеду. – Адетт гладит раму, кажется, Сержа она не замечает, но впечатление обманчиво. Если не видит Адетт – видит Зеркало, они связаны друг с другом и порой Сержу становилось жутко, столь неестественной, мистической казалась связь. Да, пожалуй, Адетт права, Зеркало он ненавидел. С самого первого дня, когда тяжелый короб поставили посреди комнаты, когда ржавые замки открылись, выпуская на свет это уродство, когда Адетт впервые прикоснулась к раме. – Я скорее стану содержанкой, я скорее умру, чем продам его. – Но почему? – Глупый, глупый Серж, он не понимает, что здесь прячется Вечность. Химера улыбается. Разговор окончен, остается лишь напиться. Химера Против опасений ноги зажили довольно быстро. Благодарить за это следовало Лехина, умудрившегося совершить очередное маленькое чудо. Правда, чудодействовал он с таким выражением лица, что слова благодарности застревали в горле. На время «болезни» с меня сняли все обязанности, коих и раньше было не особо много, кроме одной – позировать. Это было тяжелее всего, что мне приходилось делать раньше. Несколько часов полной неподвижности и нервные окрики Аронова: «Не шевелись. Подбородок выше. Руку не отпускай. И сделай, ради бога, что-нибудь с выражением лица». Эти четыре фразы я заучила наизусть. Нет, в самый первый раз все было очень даже интересно: с меня никогда прежде не писали портретов. Лехин привез, Эльвира препроводила в «мастерскую», а Ник-Ник долго выбирал наряд и позу. Сама мастерская оказалась обычной комнатой, только очень светлой – белые стены, белый потолок и светло-ореховый пол. Переизбыток белого создавал ощущение стерильности и полной отрешенности от всего остального мира, где просто не возможно существование этой воздушной, светлой белизны. Аронов в белом же халате – небось, нарочно, чтобы вписаться в интерьер мастерской – походил одновременно на хирурга и сурового ангела с иконы о Последнем Суде. В первый же день он рассказал мне о Зеркале. Том самом Зеркале, в котором я впервые увидела Химеру. |