Книга Дикарь, страница 219 – Екатерина Насута

Какие все вокруг неумышляющие собрались.

Впору порадоваться.

А не выходит.

— А теперь, — баронесса хлопнула в ладоши. — Пора праздновать! Да будет пир! И Эльнус, пусть рабов тоже накормят досыта, выдели им бочку эля, пусть славят доброту господина.

Добрый господин посмотрел на Миху с тоской.

Кажется, мысль о грядущем пире его ничуть не вдохновляла. Вот и правильно. Пить надо меньше. Пить вообще не надо.

Детям особенно.

Миха принял чашу, поднесенную баронессой. Пригубил.

Яд?

Какой-то напиток, кисловатый, пахнущий перебродившими яблоками и самую малость — медом. Острый. Он оставляет на языке горечь и от первого глотка жажда лишь усиливается.

— Поверьте, здесь нет отравы, — баронесса смотрит в глаза.

— А где есть? — уточняет Миха.

Почему-то слова его принимают за шутку. И баронесса смеется, а с нею и Миара, которая пусть и бледна, но всяко выглядит лучше, чем прежде.

Зал преобразился.

В огромном камине наливались рубиновым цветом угли. Над ними протянулись тонкие вертела с птицей и кусками мяса. Запах его, пока легкий, приправленный ароматами трав, уже поплыл по залу, привлекая собак. Те суетились, спешили подобраться поближе к огню, но отступали. И мальчишки, которым поручено было вертела вращать, грозили псам палками.

Безумие.

Столы.

И баронский покрыт алой скатертью. Серебряные кувшины ловят отблески огня. Ровно горят факелы. И свечи. От этого и жарко, и душно.

Миха допивает чашу.

До дна.

И закусывает куском лепешки, который поднесла баронесса.

— Мы не враги, — сказала она тихо и покосилась на бледную магичку. — Теперь, когда венец признал за вами право…

Она осеклась, явно сообразив, что и без того сказала слишком много.

— Говорите уже, — Миха тоже посмотрел на магичку.

Она казалась совсем уж юной.

И растерянной.

И еще появилось вдруг желание её защитить. Правда, не понятно было, от кого защищать, но какая разница? Ото всех. В здешнем поганом мире женщинам тяжко.

Это на Миху выпивка так влияет?

Он потряс головой, избавляясь от несвойственной ему прежде жалости к магичке вот и баронессе, и барону. И вообще всему гребаному замку.

— Венец выбрал наследника, — баронесса теперь глядела прямо и с вызовом. — Однако если вы причините вред моему сыну, вас это не спасет.

— Не причиню.

Джер отмахнулся от кубка и сказал что-то, а что — не расслышать. Шумно сделалось вдруг. Заверещали, завопили разноголосые дудки, пытаясь вывести какую-то развеселую мелодию. В вой их вплелось дребезжание струн и хриплый рев рожков. Тут же застучали барабаны.

Собаки отозвались лаем.

Барон поднял кубок, который ему подали, приветствуя подданных. А баронесса протянула кусок хлеба.

— Ешьте, — сказала она. — Это древний обычай.

Местный хлеб был низким и кисловатым, с твердой, что панцирь, коркой, но Миха с благодарностью впился в горбушку зубами.

— Моя матушка, да примут боги душу её, говорила, что хлеб есть залог клятвы намерений.

Для Дикаря это было слишком сложно.

А вот хлеб он оценил.

И мясо.

Но хлеб больше. Там, дома, хлеба не было. Женщины пекли тонкие ломкие лепешки, которые вовсе не имели вкуса, а этот вот — другое дело.

— И да поразит меня гнев их, — баронесса встала. — Если я словом ли, делом ли причиню вам вред.

Сила вяло шелохнулась.

А Миха склонил голову и сказал:

— Врагом я не стану. А другом… как получится.