Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 207 – Екатерина Насута

Девяносто девять из ста человек решат, что во всем виноваты именно мы, потому как до нашего появления племя жило в мире и покое. Винить их не в чем, но и подставляться нам не с руки.

Лошади степняков птицами летели по степи, в этой скачке было что-то успокаивающее: когда все внимание сосредоточено на том, чтобы не вылететь из седла, в голове не остается времени для глупых мыслей. Правда, подобная скачка не могла продолжаться долго: лошадь — живое существо… только я подумала об этом, как мой жеребец споткнулся и всей своей немалой массой грохнулся о земь. Подняться он не сумел: то ли ногу сломал, то ли хребет — я не очень хорошо разбираюсь. Конь хрипел, мотал головой, с которой облетали клоки белой вязкой пены и скреб ногами по земле. А встать не мог. Попросив у бедолаги прощения, я перерезала ему горло, лучше так, чем лежать, дожидаясь, когда тебя сожрут.

А люди ушли вперед, надо бы догонять… мысль была какой-то ленивой, словно чужой, и тело тоже чужим, ватным и ленивым. Так случается после серьезных ран, вроде бы и зарастают быстро, но за скорость приходится платить растраченной энергией и дикой усталостью.

Впрочем, меня не бросили: Рубеус осадил коня так резко, что тот встал на дыбы. Глупо лихачить: лошадей надо беречь, они еще пригодятся.

— Что с тобой? — Меченый буквально втащил меня в седло. — Ушиблась? Сломала что-нибудь?

Смешной он. Таким как я нет нужды бояться ушибов или переломов — заживут, все заживет, даже сквозная дыра в боку.

— Эй, — Рубеус тряхнул меня за плечи. — Держись давай, скоро остановимся.

— Нельзя останавливаться, — пригнувшись к лошадиной шее, скользкой от пота и горячей, я вцепилась в гриву. — Нельзя останавливаться. Ехать надо.

И Меченый пришпорил коня.

Сберечь лошадей не получилось, галоп сменился рысью, рысь шагом, а потом наступил момент, когда лошадь легла на землю и отказалась встать. И остальные тут же последовали ее примеру. К этому времени я чувствовала себя почти нормально, правда, есть хотелось неимоверно, ну да для утоления обычного голода вполне сгодится и лошадиная кровь. Люди не стали отворачиваться, люди слишком устали, чтобы выражать презрение, ненависть или что там еще им полагается выражать. Только Морли поинтересовался:

— А дальше-то что?

Не знаю. Вернее, знаю, что нужно убираться, но куда и как? Пешком далеко не уйдешь, да и не в силах мы идти: Вальрик еще пребывает в состоянии шока, Морли ранен и, хотя делает вид, будто ему все ни по чем, но я-то вижу, что толстяк из последних сил держится. Километр-два и он падет, как эти лошади. Только жилистый и выносливый Нарем готов идти туда, куда скажут.

Рубеус легонько касается плеча. Я ощущаю его беспокойство, которое разрывает дурной туман полусна-полубезумия, заставляя сосредоточится на делах насущных.

— Ты можешь вызвать ветер?

— Яль не придет, он устал.

— А другой?

— Попробую.

Мысль Рубеуса понятна, хоть и вызывает отторжение: сидеть на спине Ветра может лишь да-ори, так было всегда. А люди? Я сомневаюсь, что Ветер согласится на таких всадников, но попробовать стоило.

Откликнулся Истер. Западный Ветер пах осенней сыростью и пылью. Мы с ним не слишком-то ладим, но сегодня Истер согласился выполнить мою просьбу, правда, он не стал оборачиваться в лошадей, или в ковер-самолет, или в птицу. Истер вообще не любит превращений, зато его холодные, напоенные вечным ноябрьским дождем ладони надежны и даже уютны.