Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 191 – Екатерина Насута

— Молод ты для мудреца, — произнес стражник, присаживаясь на землю.

— Я не мудрец.

— А кто же? Премудрость грамоты только просветленные постичь способны. Ай-Улы, наш шаман, да будет благословен род его и не оскудеет шатер во веки веков, только тех, у кого в голове седина первая появляется, обучает, ибо молодой разум чересчур горяч для истинной мудрости. Или ты столь могучий шаман, что облик этот не истинен?

— Истинен.

— Ай, врешь, — стражник недоверчиво покачал головой, вплетенные в черную косу бубенчики зазвенели. — Хотя если ты великий шаман, тогда зачем здесь сидишь?

По всему было видно, что стражнику просто надоело стоять возле шатра, хотелось поговорить, хоть бы и с пленником.

— Я пришел из далекой страны, — Фома решил, что от разговору беды не будет. Да и собеседник по всему вежливый, внимательный, одно что выглядит диковинно, ну так и более диковинных встречать доводилось. — Которая лежит на востоке отсюда. Там грамоте обучают детей знатных, потому как, выросши, человек должен наследство родительское преумножать, торговлю вести, и при этом уметь за купцами и управляющими следить, чтобы не обманули.

— Твоя правда. — Согласился стражник, присаживаясь, ноги скрестил, выставил голые пятки с черными ободками сбитой грязной кожи, а саблю поперек колен положил. Стережется. — Однако же я и без грамоты ведаю, что в моем табуне пять полных рук кобылиц и полруки жеребцов, один из которых коню самого Хана братом приходится. И про каждую из кобылиц своих все ведаю: в какой месяц рождена, быстра ли на ногу, вынослива ли, каковы предки ее и жеребята, ею рожденные. Так зачем мне грамота?

— А сын твой, мудрейший, прости, не знаю имени твоего…

— Ун-Улы.

— Сын твой, Ун-Улы, тоже все это знает? Не случится ли так, что в недобрый час осиротеет шатер твой, сумеет ли тогда сын, без отца оставшийся, посчитать табуны наследные? Сумеет ли отличить своих кобылиц славных от чужих, которые хуже и слабее? Не обманут ли его те, кто старше и большее властью наделен?

— Плохие слова ты говоришь, мудрец. Сын мой слишком мал, чтобы табун в степь выгонять, но клеймо мое от любого другого отличит. Да и братья мои, не приведи Конь, в случае беды помогут, — Ун-Улы нахмурился, морщины на смазанном жиром лице выделялись тонкими черными ниточками, а черная вязь татуировки на левой щеке и вовсе исказилась. Похоже, не по нраву был Ун-Улы этот разговор, как бы не разозлить…

— В моей стране часто случается так, что сироту те обирают, кто до беды родней числился, а пройдет год-два в суде и не докажешь, что некогда многим владел. Когда же записи в книгах имеются, то суд права признает.

— В плохом мире ты живешь, мудрец. Тяжело вам, наверное, у нас Хан Великий справедливость вершит, а он все про каждого знает, Хана не обманешь. Великому Хану сам Лунный конь советы дает.

Фома долго беседовал со стражем, а позже записал: "Степняки — язычники превеликие, ибо имени Господа не ведают и молятся Лунному коню, который по представлениям их живет на небе. Думают оне, будто бы небосвод — Великая Степь, куда после смерти попадают души воинов, а месяц, что еженощно наблюдают — след на боку лунного коня."

— Эй, Фома, поешь, — Анджей поставил рядом плошку с белой сыпкой кашей, остро пахнущей и кисловатой на вкус. Каша остывала быстро и слипалась круглыми комочками, пришлось отложить писание. Анджей пустую миску унес вглубь шатра, откуда доносилась вялая ругань Селима и Края, раскатистый храп Морли и нудноватое завываение Нарема, затянувшего очередной псалом.