Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 116 – Екатерина Насута

"Жестокость, проявленная воинами, объяснима лишь яростью, горящей в сердцах человеческих, ибо слезы дев, кровь пролитая да дымящиеся стены крепости, отмщения требуют. Тяжело писать мне о зверствах учиненных в отношении людей мирных, пастухов да крестьян, коим пришлось отвечать за грехи сеньоров, но справедливости ради не могу обойти сей эпизод вниманием. Брат Рубеус, собрав воинов Господних да стражников князя Володара, окружил лагерь, а люди, по слову его, перебили всех, кто в лагере находился, не щадя ни больных, ни безоружных…"

Или про это лучше не писать? Тем паче Фома не был уверен, имелись ли в лагере больные или безоружные. Ладно, он потом решит.

"Княжич Вальрик, которого остальные еще до помазания стали величать князем, в битве той не участвовал, сказался немощным и ждал, когда за ним воротятся. Болезнь его — суть результат баловства глупого, когда княжич, желая выучкой военной похвастаться, вызвал братьев своих на поединок, да Господь наказал за гордыню…"

Про поединок Фоме рассказала служанка, которая хотела исповедаться, причем именно послушнику. Служанка хихикала, поправляла юбку, да норовила прижаться теплым боком, дескать, боится, что бесы али человек недобрый исповедь подслушают и во зло обратят. Знала служанка не так, чтобы много: княжича молодого братья недолюбливали дюже, никогда ни на тренировки, ни на охоту, ни на другую какую забаву не брали, а тут закрылись все разом и чего делали — непонятно. Только после дел этих княжича вампирша в общую залу за шиворот уволокла и зельями непонятными потчевала, а братьев отец Димитриус лечил: одному руку поломали, другому ногу, а третьему едва горло ни перегрызли.

К чему эта история вспомнилась, непонятно, но Фома на всякий случай сделал в памяти заметку написать и про нее, а то выборы князя — дело важное, властитель — это наместник Бога на Земле, следовательно, прежде чем назначать кого-либо, требуется доподлинно узнать, что из себя человек представляет. Фома решил приглядывать за князем, чтоб потом, ежели Святой отец совета спросит, правду рассказать.

Лес же тем временем становился все темнее и гуще, лошади, перейдя на шаг, ступали медленно, аккуратно, а люди не подгоняли — сломает конь ногу, так где ж тут нового возьмешь? Подобная езда навевала сон, но Фома мужественно держался: скоро уже рассвет, а значится и привал. Плохо, что из-за вампирши нельзя днем ехать, днем-то веселее и спокойнее, а то такое чувство, что в темноте твари всякие таяться и только ждут, когда же Фома отстанет или в сторону шагнет.

Жутко и темно.

Мир вокруг изменился, спроси кто, и Фома в жизни бы не ответил, когда произошло это изменение и в чем оно заключалось, но… мир стал другим. Темнее. Злее. Неприятнее. Смолкшие разговоры подсказывали, что подобное ощущение возникло не у него одного.

А деревья… деревья вокруг черные! И светятся! Ей Богу, светятся! Мягкий такой свет, черно-синий, точно перья у ворона, и едва заметный, должно быть из-за цвета. Белый-то легко увидеть, а ты попробуй-ка разгляди черной ночью черный свет.

Неужто такое возможно?

Выходит, что возможно. Фома покрепче прижал к груди сумку с рукописью. Об этом дьявольском месте нужно будет написать подробно.

Коннован

Ближе к полуночи мы пересекли границу Пятна, и мир вокруг изменился настолько, что даже люди поняли. Наш разношерстный отряд безо всякой команды сплотился, разговоры смолкли, а брат Морли, перекинув трофейную винтовку поперек седла, предусмотрительно взвел курок. Правильно, лишняя предосторожность не помешает. Здесь кругом враги, причем такие, с которыми даже мне не приходилось сталкиваться. Да что там я — Карл опасался соваться на территорию Пятен.