Книга Хроники ветров. Книга желаний, страница 109 – Екатерина Насута

Ночь сегодня выдалась сырой и неуютной. От реки тянуло холодом, а ноги скользили в мокрой траве, мелкий занудный дождь был неплохим союзником. Дождь размоет следы, уничтожит запах, а мерный шелест капель нагонит сон. Такой погодой тяжело стоять в охране, такой погодой хочется сидеть у костра, пить что-нибудь горячее или на худой конец согревающее, слушать дождь и дремать…

— Костер, — удивленно прошептал Селим. — Там люди? — Надо же, он и вправду верил, что его брод не обнаружат.

— Люди. — Сквозь дождь пробивались запахи, слабые, размытые, но вполне узнаваемые. — Люди и животные. Много животных. Лошади. — В подтверждение моих слов откуда-то из темноты донеслось лошадиное ржание. Плохо. Лошади — неплохие сторожа, во всяком случае, не хуже собак, и вполне способны поднять тревогу.

— Я посмотрю? — то ли спросил, то ли сказал Селим. — Я быстро.

Время тянулось неправдоподобно медленно, дождь усилился, переходя в настоящий ливень, и я поглубже закуталась в куртку. А чего кутаться, если куртка насквозь мокрая, хорошо, хоть простуда мне не грозит, но вод холод… Господи, почему в дождь так холодно? Я едва не пропустила появление отряда: размытые силуэты, бредущие в дожде. Мокрая гора — Морли, дрожащий и несчастный Фома, прижимающий к груди сумку с драгоценной рукописью, Вальрик, который где-то умудрился измазаться и теперь вонял старой речной тиной…

— Что? — одними губами спросил Рубеус.

— Впереди стоянка. Селим смотрит. Ждем.

— Господи, ну за что такое наказание? — Морли ругался тихо, но от души, его возмущение могло бы позабавить, но мне самой было холодно, мокро и хотелось ругаться. А Селим пропал, и лошади больше не ржут, а если этот обалдуй вляпался в неприятности? Если поднял тревогу и сюда идет отряд, который положит конец этому безумному путешествию? Если… недаром Карл говорил, что самое тяжелое — это ждать.

Селим объявился, когда я уже почти дозрела до того, чтобы пойти ему навстречу.

— Трое. — Сказал он, плюхаясь в мокрую траву. — Это в схроне возле стада, а у костра палатка, сколько там — я не знаю. Табун крупный, почти полсотни, а лошади… какие там лошади! Да я за такую душу продам!

— Богохульник! — возмутился рыжий монах.

— Простите отче, — без тени раскаяния пробурчал Селим. — Но там такие лошади!

— Значит, они не брод сторожат. — Меченый хмурился, видимо думал, каким образом перебраться на другой берег, не потревожив ни табун, ни людей, его охраняющих. Признаться, я не была уверена, что табун охраняли только люди…

— Ага, место больно удобное, берег низкий, вода близко, и травы вокруг много, милое дело лошадок пасти, на ночь загнал на косу и отдыхай себе…

— Собаки?

— Не видел. Наверное, нету, а то б залаяли, конечно. Собаки — это ж не люди, им что дождь, что снег, а все службу несут.

Крайне ценное замечание.

На этот раз обошлось без меня. Не знаю, чем руководствовался Меченый, поручая мне охрану Вальрика и Фомы, но не скажу, что этот приказ сильно опечалил. Чего не скажешь о Вальрике: княжич расстроился несказанно, хотя в данном вопросе я была совершенно согласна с Меченым. Вальрик после пешего перехода с трудом держался на ногах, куда ему воевать. В отличие от юного князя, Фома к приказу сидеть на месте отнесся с явным облегчением. О воинской славе он не мечтал, мстить за разрушенный замок не собирался, а потому сидел и тихо дрожал, то ли от холода, то ли от страха.