Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
…лошади кричат, почти как люди… …буря все длится и длится, а с нею пробирается сквозь шубы, меха лютый северный мороз. Ей тогда казалось, что все: жизнь ее недолгая оборвется… было страшно. Почти как сейчас. И покрывало соскальзывает с зеркала… — Пр-р-рочь. — Лихослав говорил низким голосом, от которого Евдокии хотелось зажать уши руками, лишь бы не слышать. Ни его. Ни тихого вздоха из темноты. — Пр-р-рочь… Смешок. И вздох… близко, над самым ухом… прикосновение к волосам, скользящее, легкое… Тишина. Дыхание Лихослава. Спина его широкая, но какая-то сгорбленная. Он сидит, накренившись вперед, опираясь на прямые руки. Голову к груди прижал… а волосы растрепались. И Евдокия трогает их, гладит напряженную спину, уговаривая и его и себя, что ничего-то страшного не случилось. Свеча погасла? Сквозняк? Так свечи на сквозняке-то гаснут… а прочее — игра воображения… расшалилось оно… — Евдокия? — Голос Лихослава был низким, надсаженным. — Тут я… — Она убрала руку с его плеча. Неловко вдруг стало. А отчего — не понять. — Тут. — Он развернулся и потерся лбом о плечо. — Ты тут… а там что? — Не знаю… — От него Серыми землями пахнет. Его дыхание опаляло, будто и не было ни халата, ни рубашки ночной… и стыдно, и страшно глупым девичьим страхом, неуместным в двадцать семь-то лет… — Плохо пахнет… — Оно ушло. — Евдокия провела по щеке, удивляясь тому, до чего жесткою стала щетина… — Ушло оно. И не вернется. А если вернется, то у меня револьвер есть… — Пули серебряные нужны. Завтра принесу. — Он не стал ни спорить, ни уговаривать уйти, будто наперед зная, что Евдокия не согласится. И ладно бы только она одна была, тогда бы уж точно не осталась в странном этом доме, но есть же Аленка. Уперлась. Должна, мол… а кому и что должна — не говорит. И тянет пожаловаться, на Аленку, на Греля, слова которого из головы не идут, на собственную жизнь, казавшуюся такой правильной, а тут вдруг… — Ты что, Евушка? Испугалась? Это призрак… всего-навсего призрак… призраков не встречала? — Нет. Не таких… Она не плачет, просто плохо вдруг стало, муторно до того, что хоть волком вой. А Лихослав обнял и держит крепко, и хорошо в его руках, спокойно как-то, пусть слезы все одно в глазах стоят. И Евдокия, позабыв о гордости, тихонько всхлипывает. Не из-за призрака… и вправду, нашла себе забаву — тумана бояться, но потому что… потому что хочется… …а Лихослав утешает. Бормочет на ухо слова ласковые… И щекою о щеку трется. Колючий. Теплый. Родной… такой родной, что просто страшно… — Расскажи… — Про что? — Про призраков… — Сейчас, Евушка, погоди. — Отпустил, и Евдокия руки разжала, хотя тянуло вцепиться в него что есть силы и не отпускать. Потому как темень, потому как жуть и на сердце неспокойно. — Я здесь. — Лихослав коснулся лица пальцами… …жесткими и острыми, будто когтями. — Я здесь, — сказал. — Рядом. Свечу вот зажгу… живой огонь — лучшее лекарство… призраки или же мари — создания бестелесные… наш полковой ведьмак говорил, что это — остатки… не души, он как-то хитро так выворачивал… вот бывает, что в человеке много ненависти… или боли… Огонь не желал зажигаться. Щелкало кресало, рождало искры, но те соскальзывали с нити-фитиля. И Евдокия всякий раз вздрагивала, оборачивалась на черную гладь треклятого зеркала: вдруг да подернется она дымком, выпуская не то призрака, не то марь… |