Онлайн книга «Ненаследный князь»
|
Дышит. Сбивается через раз, захлебывается вязким, напоенным резкими травянистыми запахами воздухом. Задыхается почти и шепчет имя… …в этот раз все иначе. Нет спешки. И боли, которую хоть ждала, а все одно… нет ожидания чуда, потому что если по большой любви, то чудо обязано быть, а значит, не будет и горечи. Разочарования. В этот раз все по-честному… — Ева, — он отстраняется и замирает, глядя в глаза, — Ева… — Лихо… Тихо сказала, шепотом, еще не стыдясь ни себя, ни внезапной, точно навороженной этой страсти, которая не для благовоспитанных дев… будет время потом, позже, оплакать и это свое падение, и глупость, и все то, о чем плачут женщины наутро… …и утро будет. Хорошо, что не скоро еще. И остается тянуться за его руками, дышать его дыханием, снимая его с губ. Чтобы одно на двоих. В ритме. В танце, столь же древнем, как сам мир… и пусть боги завидуют, а люди помолчат. До утра. Полурык-полустон. И спина напряженная, со вздувшимися горбами мышц. Щека к щеке. И шея мокрая, его и Евдокии тоже. Она слизывает капли кисловатого пота и прячет лицо на его груди. — Ева… — Он разбирает пряди волос, перепутанных, связавших их если не навеки, как храмовые обеты, то всяко надолго. — Моя Евушка… — Почему твоя? Кажется, теперь ей все-таки стыдно, и стыд заставляет отворачиваться, искать на полу халат или рубашку… была ведь рубашка. Куда подевалась? Когда? Лихослав не позволяет ускользнуть, держит крепко, к себе прижимает, повторяет имя на ухо, трогая его, пылающее от стыда, губами. — Ева… моя… — Ты меня презираешь? Где-то далеко часы отмерили время, и бой их разносится по Цветочному павильону. — Нет. Хочется верить, но… — Я ведь замужем не была, а… и снова вот… и, наверное, на роду написано… — Не жалей. — О чем? — Ни о чем. — Он по-прежнему держит, и хорошо, потому что теперь можно сдаться, сказав себе, что у Евдокии нет иного выбора, подчиниться. Остаться лежать. На его плече и рядом, непозволительно близко… грехи она замолит, откупится от божьего гнева белыми голубями и еще дюжиной восковых свечей, тех, которые подороже… и смешно и горько. Разве можно с богами так, как с пожарным инспектором? Правда, брал тот отнюдь не голубями… …Боги обходились дешевле. — Ты красивая… — Перестань. — Почему? — Просто… я не жалею. Наверное, не жалею… — Так наверное или не жалеешь? — Не жалею. — Во всяком случае пока, а о том, что будет дальше, Евдокия старалась не думать. В конце концов, до рассвета еще несколько часов… и пол жесткий, но вставать не хочется. А Лихослав дотягивается до кителя и набрасывает его на плечи Евдокии. От кителя пахнет табаком. — И правильно. — Он водит большим пальцем по переносице Евдокии вверх, и вниз, и снова вверх. По линии брови и по щеке тоже. — Выйдешь за меня замуж? — Сейчас? — В принципе. — В принципе выйду. Сказала и… и почему бы и нет? …потому что не стоит обманываться. Ночь — это ночь, а жизнь — совсем даже другое… и если Евдокию прошлое ничему-то не учит, то… — Кто тебя обидел, Ева? — Лихослав крепче обнял. И говорил по-прежнему на ухо, касаясь губами мочки… и рука, лежавшая на животе, живот поглаживала, и, наверное, не было в этом ничего-то такого особенного, поздно уже таиться от него, прикрываясь девичьей добродетелью, но Евдокия смущалась. |