Книга Змеиная вода, страница 78 – Екатерина Насута

— Не понимаю… все равно не понимаю…

В единственной комнате разгром еще более заметен. Пустая кровать. Матрас сброшен на землю и разрезан.

— Деньги искали, - говорю Бекшееву, который медленно наливается яростью. Редко он злиться, но здесь, похоже, и моего спокойного князя умудрились вывести.

Подушки тоже вскрыли, во всяком случае одну. Две других, побольше, поновее, связали вместе, чтобы утащить. А тут мы, значит.

Сброшенные книги… вот они особой ценности не представляют, но каждую, подозреваю, осмотрели, пролистнули. Дверцы массивного шкафа распахнуты, и содержимое грудами валяется на полу. Здесь же разостланы старые простыни и покрывало. Явно собирались паковать, но не успели. И полки в шкафу вытащили, и ящики. Даже дверцы скрутить попытались. Хотели и шкаф вынести? Не удивлюсь.

— Твою же ж… - Бекшеев умел ругаться, вот так, закрученно и от всей души. – Извини.

— Ничего. Я бы тоже добавила, - говорю и присаживаюсь на корточки. Книги собираю.

Старые.

Явно не куплены, а достались по случаю. Но обращались с ними бережно. Вон, и странички подклеены кусочками газеты, и некоторые книги сами в газеты обернуты, для сохранности. Ставлю их на полку, понимая, что зря мы сюда пришли.

Ничего-то не найдем в этом разоренном доме.

А еще…

Почему-то тоскливо.

— Тихоню надо в жандармерию отправить. Пусть дверь опечатают, - Бекшеев отворачивается от кипы женского белья, которую явно перебирали, раскладывая на две кучки – поновее и поплоше.

— Не поможет.

— Думаешь…

— Ночью вернутся. Здесь слишком много всего. Да и денег не нашли.

— Каких?!

— Каких-нибудь, - я пожимаю плечами и ловлю ошарашенный взгляд. – Нет, я не думаю, что здесь есть деньги. Но они уверены, что есть. Подозреваю, что и пол вскрывать не постесняются. Так что… пошли лучше к соседке.

Тихоня дров наколол и теперь вот в поленницу складывал. Поленница была старой, как и все-то вокруг: дом, сарай и забор. Но его, покосившегося, пытались удержать, подвязывая доски тонкими полосками ткани, втыкая какие-то палки, пуская промеж штакетин вьюнок. Хотя, может, вьюнок и сам вырос. Вьюнок – еще та зараза, ему разрешение и не нужно-то.

— Коса где? – Тихоня забросил последние дрова в поленницу. – А то позарастало у вас тут…

— Так, в сарае… только старая уже, тупая. Я-то Михалко прошу, когда он тут и тверезый. Никогда-то не отказывал.

Имелась во дворе и беседка, точнее четыре кое-как ошкуренных столба и дощатая крыша, сквозь щели в которой проникал солнечный свет. Стол тоже слегка рассохся и накренился, и под ножку него, спасая от падения, подложили кусок доски. Впрочем, на столе уже лежала белоснежная скатерть с вышитыми георгинами, а на ней возвышался самовар, тот самый, старый, который растапливается щепками да шишками, обходясь безо всякого электричества.

— А у него коса есть?

— Так… ежели не вывели эти… прости Господи, - Татьяна Сергеевна перекрестилась. – Ироды… как есть ироды. Ты присядь, чаю вон попей… я и пирогов напекла давече. А кому их есть-то? Одна я тепериче…

Голос Татьяны Сергеевны дрогнул.

Чай мы пили.

И пироги к нему были, со щавелем. Посыпанный сахаром, он почему-то становился похож вкусом на землянику. А Татьяна Сергеевна, радуясь гостям, говорила.

Обо всем и сразу.

О жизни своей, обыкновенной, как у всех, прошедшей вот на этой улице, куда её, девятнадцатилетнюю, привел муж. О муже. И детях. О войне, что забрала всех, пусть и в разное время.