Книга Змеиная вода, страница 77 – Екатерина Насута

Нет, можно, конечно, предположить, что они с кем-то договорились, обеспечивая себе хитровыдуманное алиби, но, как по мне, не тот случай.

— Идите, - подтвердил Бекшеев, явно выдохнув с облегчением.

Мужички переглянулись и запрыгнули на телегу. А вот Мария явно не спешила уходить. Она губы вытягивала, надувала щеки, хмурилась и корчила престранные рожи Якову, который делал вид, что смысла сей пантомимы не понимает.

— Когда за вещами можно будет приехать? – мрачно осведомилась Мария. – А то ж заявится сейчас… куркуль… скотина… сволочь!

Она явно нашла того, на кого будет безопасно выплеснуть свой гнев.

— По завершении расследования, - ответил Бекшеев.

— А…

Бекшеев развернулся и неспешно, аккуратно ставя ногу, двинулся к дому. Наверное, эта женщина хотела сказать что-то еще. Подозреваю, у нее было много слов запасено, но к ней подскочил Яков, что-то торопливо зашептал и она замолчала.

— Узнал что-нибудь?

— Ничего толком. Она – хорошая мать, покойная – неблагодарная дочь, которая променяла родную матушку на постороннего мужика. А муж покойной – убийца и сволочь. Конкретики – никакой.

— Там Тихоня соседку отыскал. Точнее нашел с ней общий язык. Думаю, она расскажет чуть больше.

А дверь в дом не заперта. Замок имеется, лежит вон под лавкой, и Бекшеев наклонился, чтобы поднять. Ключ на веревочке. К веревочке прилипли травинки и комочки земли.

Подозреваю, ключ хранился тут же, под камнем или лавкой, или в еще каком укромном, но простом месте.

А вещи не поставили на место. Что-то бросили в сенях, причем раздраженно, отчего узлы развязались, вываливая содержимое. Пара подушек, прямо в наволочках. А вот и одеяло, скрученное, кое-как перевязанное платком. И второе тоже. Покрывало и кучка постельного белья.

Кажется, скатерти пестрым ворохом.

Что-то еще, обыкновенное, домашнее. И мне становится стыдно. Не только мне. Бекшеев мрачнеет, сует пальцы под воротничок, словно ему душно стало.

— Не понимаю, - говорит он, осторожно переступая через раскиданную обувь. Женская. И мужская тоже. – Они… собирались забрать это… не деньги, а…

Я подняла белье.

Как-то нехорошо, если и дальше валяться будет.

Пол на кухне земляной. Белая печка. Веревочка, натянутая поверху, и на ней – полотенчико. Надо же, то ли не заметили, то ли побрезговали. А вот узел с кастрюлями бросили прямо посреди кухни.

— Не понимаю, - снова повторил Бекшеев.

Распахнутый шкаф. Дорожка просыпанной муки.

— Как будто… мародеры…

— Мародеры и есть.

А вот крупы не вернули. В шкафу пусто, ни муки, ни гречки, ни пшена. А ведь у самой плохой хозяйки что-то да будет. Сухая горбушка хлеба спряталась за банкой с солью.

— Неужели оно того стоит? – Бекшеев поднял тряпицу, которая оказалась вязаною салфеткой.

— Стоит… в деревне все стоит. Белье вот… покупное белье дорого, а если еще вышивкой украсить.

Я поставила стопку на лавку.

— Новое, к слову, можно подарить кому-то. Например, на свадьбу…

— Это же…

Белье покойницы? Далеко не всех это смутит. Скорее наоборот, мало кого смутит. Особенно, если вслух не говорить, не заострять, так сказать, внимание.

Я осматривалась. Чисто здесь. Светло и красиво по-своему. На стене не иконы, но картинки, вырезанные из журналов и украшенные бумажными цветочками. Плетеный венок из сухих трав. Какие-то вазочки и даже статуэтки. Посуда… была посуда. Не может, чтобы не было, но уволокли.