Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 51 – Екатерина Насута

Но киваю.

Наверное, Медведю повезло. К целителям ее уровня очередь даже не на месяцы – на годы. И стоит консультация столько, что… в общем, и Ниночка поспешно кивает.

— Нужно завершить… – И смотрит на меня.

Сейчас в круглых ярко-синих глазах ее мольба. И я понимаю. И впервые, пожалуй, она перестает раздражать.

— Завершим, – говорю, глядя в глаза Медведю.

Только попробуй дернуться. Я и остальных в известность поставлю. А то и вовсе к кровати привяжем. Если вместе, то справимся.

И Ниночка выдыхает.

А потом…

— Может, вы чаю выпьете? Мы пирожных принесли. Я сама пекла. Эклеры. Свежие.

А пирожные у нее вкуснючие. Знаю. Родители Ниночки из местных, но уехали. А Ниночка вот вернулась, когда война началась. И тетка не прогнала сироту, но к делу приставила. Может, от доброты, а может, лишние руки понадобились. В пекарне-то работы хватает.

Так Ниночка и жила.

Пекла хлеб, булки, а потом, когда тетки не стало, и пирожные. А Медведь захаживал. Не только он, правда. Пекарня же. И сама Ниночка. Здесь, на Дальнем, женщин немного, а уж красивых и того меньше… А потом оно что-то там случилось, что пекарня сгорела. А Ниночка…

Ниночка осталась жить у Медведя.

И пускай себе. Он ведь смотрит на нее так, что… Нет, это уже не зависть. Это просто больно, под сердцем. И радостно тоже. Потому что он заслужил.

Но чай я взяла. И пила. Улыбалась. Что-то даже такое говорила, не помню, что именно, наверняка вежливое и моменту соответствующее. А пирожные… что сказать, пирожные были чудесными.

…Тетка Зима, малинки…

А потом, когда нервы вышли на предел, появился Бекшеев и спас меня.

Выбравшись из дома, я раздраженно подняла капюшон куртки. Бесит.

Иррационально бесит.

Нет, я все понимаю. И что эмоциональная нестабильность вполне закономерна после трансформации. И… и не только это. Но все равно.

Вдох. Выдох.

И маленький нож, который надо показать Софье.

— Все в порядке? – осведомился Бекшеев, который сменил костюм, но вот физию не сменишь, как была мятой, так и осталось.

— Более-менее. Это просто нервы. Когда меняешь физическую структуру тела, то потом отходит…

Помнится, Элечка плакала всегда. Потом. Причем слезы из глаз катились крупные, красивые. А она могла улыбаться, говорить, но плакать не прекращала. Майка – та впадала в тоску и просто лежала, уставившись в одну точку.

А я вот злилась.

Всегда.

Мозгоправ сказал, что дело даже не в трансформации, что это пережитая, непроработанная травма так сказывается. Я его послала… послала бы, если бы не это вот.

— Хотите? – Из кармана кашемирового пальто появилась шоколадка. – Мне помогает. До сих пор не могу отделаться от привычки таскать сладости в кармане.

— Спасибо.

Как ни странно, шоколадку я взяла. Есть привычно не хотелось, более того, к горлу подкатывала дурнота.

— Вы… – Я понюхала. А шоколад-то отличнейший. Только все одно тошнит. Не от шоколада. Отходняк. И жизнь такая.