Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 14 – Екатерина Насута

Теперь.

Откинуться бы. И спину вон опять потянуло, напоминая, что спине не нравится, когда он долго сидит слишком уж прямо. А корсет, наоборот, очень даже нравится, но его Бекшеев надевать не стал.

Глупость.

Подростку бы простительно, но не взрослому офицеру. А он вдруг заупрямился. Все казалось, что этот корсет всенепременно заметят. Поймут. И уважать не станут.

Можно было не волноваться. Его и так не уважали.

Мутило.

Еще у парома, от одного вида сизо-серых волн, что накатывались на берег, расползаясь пеной по гальке. Вперед и назад. Вперед… и тихо-тихо назад. Шелест этот отзывался в мозгу тихим хныканьем, вновь пробуждая голоса. И тогда Бекшееву показалось, что он все-таки не удержится на краю.

Уже не удержался.

С ума ведь сходят постепенно.

А потом был паром. Старый. Скрипучий. Провонявший моторным маслом и рыбой. Тесная каюта, стоившая едва ли не дороже, чем мягкий вагон от Петербурга. Узкая кровать.

Матушка, которую, казалось, ничего не брало. И она, склонившись над ним, качала головой. Ничего не говорила. Но и хорошо. Он сам себе все сказал, что нужно и что нет.

А теперь вот остров.

Дальний.

Дальше и вправду некуда. Протяженность – двадцать верст. Порт. Старые шахты, в которых век тому добывали кристаллы. Жила была богатой, но потом как-то резко иссякла. И предприятие разорилось. А люди остались.

Городок.

Рыбацкие деревушки.

Война обошла их стороной, потому как далеко. Сюда и самолеты-то не долетали, не говоря уже о кораблях. Нет, море вроде бы вот оно, рядом, точит ледяные когти о берега. Да только и берега эти на диво неудобны. Узкие коридоры, клыки и рифы.

Тяжелый корабль не пройдет. Паром вот только, но… что вывезешь на этом пароме? Особенно если везти нечего.

Нет, никому-то Дальний не нужен.

Как и сам Бекшеев. Он осторожно склонил голову влево. Вправо. И снова влево. Матушкин внимательный взгляд ожег шею.

Лучше бы и вправду что-то да сказала.

— Пейзажи у вас тут… своеобразные, – выдавил Бекшеев, чувствуя себя полным дураком. – Далеко до города?

— Не особо. Да и город тут такой…

Лучшая ищейка особого чуть прищурила глаза. Он ее другой представлял. Более… свирепой, что ли? А тут обычная женщина. Не слишком молодая, но и старой назвать ее язык не повернется.

Изменилась.

Странно. Ему казалось, что он ее и не запомнил совершенно. Тогда ведь хватало других женщин, свободных, счастливых. Тогда и он сам, и все-то вокруг просто захлебывались этим вот счастьем.

Как же. Война закончилась. Победа.

И значит, все будет как раньше. Нет, много лучше, чем раньше, иначе зачем это все? Кто бы знал… Может, и к лучшему, что не знал. Хоть немного побыл счастливым. И она. Тогда, на том балу у Потоцких, она сияла внутренним светом. И кажется, этот свет и привлек тогда внимание.

На мгновение.

Он вдруг вспомнил. Вальс. Поворот головы. Смех. Взгляд ее, направленный на мужа, полный даже не любви – немого обожания. Изящную линию шеи. Тонкий локон, что касался этой шеи, лаская ее.

Сияние драгоценных камней.

Ей безумно шло то легкое платье. И сапфировый гарнитур.

Тем страннее, что старый военный плащ тоже вполне гармонично смотрелся. Бекшеев старательно прикрыл глаза. Неудобно получится, если она заметит.

А она заметит.

Не может не заметить.

Он ведь заметил морщинки в уголках глаз. И обветренную темную кожу. Губы, которые она зло покусывала. Взгляд этот, чересчур уж сосредоточенный. Не дорога занимала ее мысли.