Книга Не выпускайте чудовищ из шкафа, страница 117 – Екатерина Насута

И вправду коварный. Вот щетка черничника, голого по зиме, с редкими сухими листочками и прилипшими комками снега.

Вот камень.

И обрыв. И кипящее море там, внизу. Оно ярится, наскакивая на берег. Гремит. Бросает клочья драной пены, как кружева.

— Эй ты! – Зима хлопнула по бедру и пожаловалась: – Все имя никак не придумывается. Хотя ей оно не особо надобно. Но ведь положено.

— Положено. И на учет ставить.

Она поморщилась.

— Поставлю. – А потом достала из кармана тряпку и сунула под нос твари. – Ищи… ищи этот запах.

Тряпка была бурой.

Кровь?

И где ее Зима взяла, спрашивать не след. Бекшеев и не будет. Он стоял над обрывом, опираясь на трость.

Сизое небо. Тучи клочьями.

Море там, внизу. Грохот волн. Холод. Пока не такой, чтобы мучительный, но тянет шапку надеть. Ему ее дали вместе с курткой, вязаную, черную.

Нелепую.

— Ищи. – Зима оттолкнула тварь, и та завертелась, точно пытаясь поймать собственный хвост. – Давай. Кругом идти… кругом!

— Думаете, поймет?

— А куда она денется. – Тряпка исчезла в кармане. – Тут и вправду красиво. Спокойно. Было… Я на берегу люблю, правда, обычно там, у города… хотя тут куда ни пойди, а рядом берег. Раньше вроде как остров был побольше. Некоторые полагают, что едва ли не в два раза, а море вот поднимается. Или он опускается. Ничего в этом не смыслю.

Тварь описала полукруг и отошла.

И еще один.

И третий. Она двигалась неспешно, и тонкий нос ее шевелился, вбирая запахи. Столько дней прошло, сумеет ли найти хоть что-нибудь?

— Почему именно Дальний? – поинтересовался Бекшеев.

Вопрос был личным. И в корне неправильным.

— В Петербурге сыро. И… Одинцов не рассказывал?

— Мы не настолько хорошо знакомы, чтобы обсуждать подобные вещи.

— А насколько?

— Было время, я консультировал полицию. Пару раз. По его просьбе. Ну а потом… потом он помог мне выбраться. Кстати, именно он предложил перевод. Сказал, что дар – отдельно…

— А мозги – отдельно, – закончила она.

— Извините, если лезу не в свое.

— А перестанешь?

— Постараюсь, – честно сказал Бекшеев. – Но не уверен, что получится.

— А ты? Почему Дальний. И почему Одинцов считает, что ты свихнулся?

— А он так считает?

— Не уверена, что и теперь. Но сказал, чтоб была поосторожней. Ты одержим. Чем?

— Статистической ошибкой.

Говорить над морем легко. И дышать тоже.

И холод этот, он остается снаружи. Старая куртка неплохо держит тепло, как и свитер, и эти вот чужие носки из собачьей шерсти. Сказать кому из старых знакомых, так не поверят.

И к лучшему оно.

Бекшеев сделал глубокий вдох, и показалось, что этот солено-горький сырой воздух, проникая внутрь тела, выдавливает оттуда что-то болезненное, гнилое. Дымы Петербурга? Собственные страхи? Что-то кроме?

Неважно.

Зверь почти исчез, но Зима стоит. Рядом. А ведь тот, кто убил, почему он просто не сбросил Мишку? Тут ведь толчка хватит, если к краю подвести.

Или…

Убийство действительно было спонтанным. Он просто не успел просчитать последствия.

— Так что за ошибка-то? – Она явно не отличалась терпением.

Княжна Одинцова.

Скандальный брак, потому что война войной и всякое случается, но это же не значит, что можно нарушать законы высшего света? А Одинцов нарушил. И она тоже. Но она вряд ли вовсе догадывалась о существовании тех душных законов. Одинцов же… поверил, что все изменится?