Книга Смерть ничего не решает, страница 84 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

Он взял новый кусок материи и снова, без особой нежности, приложил к порезу.

— Скажи, — вдруг совершенно другим голосом произнесла Ласка, — тебе совсем меня не жаль?

— Начистоту? Не жаль. У тебя дар во мне жалость убивать. Пока молчишь, еще ничего, а рот откроешь и все, руки прям чешутся выпороть. Глядишь, и мозгов прибавилось бы.

— Но значит, есть все-таки в тебе немножко чего-то? Есть? Ну, если пока молчу, то оно ничего?

— Во мне много чего есть, — ответил Бельт и с усмешкой прибавил: — А ты, никак, замуж за меня собралась?

— А если и так? — Ласка ощерилась и ладонями принялась стирать кровь с лица. Размазала только, бестолковая. — Я тебе физию лечила, ты теперь мою врачуешь. Ты — дезертир, я — шлюха. Ты безродный, я бездомная. На тебя, небось, кол заточен, а меня плаха ждет не дождется. Мы ж теперь — два сапога!

— Да кому ты нужна, дура тощая? Еще и болтливая.

Не обиделась, но тряпку отобрала, прижала ко лбу и пробубнила:

— А знаешь, за что я Орина ненавижу?

— Ненавидишь? — Бельт всегда удивлялся подобным резким переходам: — Ты ж его ревнуешь к этой соплячке.

— Дурак ты. Вояка. Ничего не понимаешь. Ненавижу. Теперь вот ненавижу. Он ведь как… как братец мой. Думаешь, что знаешь его, всего, целиком, а однажды он берет и поворачивается к тебе лицом, и вдруг понимаешь — ничегошеньки ты его не знала. А он бьет, бьет страшно. Что больно — дело десятое… А вот страха я боюсь больше, чем любой боли.

Обрывая разговор, скрипнула дверь.

— Господин? — Ылым замерла на пороге. — Мне бы хотелось оказать помощь вашей… подруге. Я умею врачевать. Немного.

Бельт вскочил и поклонился:

— Были бы очень благодарны, госпожа. Вам здесь сподручнее или может, снаружи, где светлее?

Ылым мотнула головой и, войдя в конюшню, прикрыла дверь.

— Мне бы не хотелось, чтобы… Отцу не понравится, что я вмешиваюсь. Понадобится немного воды.

А морщины у нее есть, тонкие, едва заметные, как осенняя паутина; под глазами чуть четче, глубже, и на руках тоже, а вот на щеках почти нет.

Бельт принес из колодца воды, а потом помогал оттирать свернувшуюся уже, присохшую черной пленкой кровь, стягивал края раны и держал, чуть зажав коленями, Ласкину голову, пока Ылым шила. Аккуратно прокалывая тонкой иглой кожу, она неспешно тянула шелковую нить, и шов выходил ровным, даже красивым. Ласка не рвалась и не стонала, зажмурилась, вцепилась зубами в деревяшку, и только слезы из глаз катились.

Наир. Упрямая и бестолковая.

— Если вы сочтете нужным прислушаться к моим советам… — Ылым говорила медленно, чуть запинаясь на словах, а еще избегала смотреть в глаза, и сама от взглядов заслонялась, приподнимая руки, загораживаясь четками. — Я оставлю травы… Помогут от жара и боли. И мазь.

— Благодарю за помощь, госпожа.

— Шпасибо, — произнесла Ласка, с трудом разжимая челюсть, вынула дрожащей рукой кусок дерева, на котором виднелись глубокие оттиски.

— Мне радостно помогать, но здесь редко нуждаются в моей помощи. А еще реже — в советах. Я многого не понимаю, но… Вам не стоит здесь оставаться. Майне и… отец… — Ылым вздохнула, прижала шкатулку с инструментами к груди. — Не ввязывайтесь в их дела, и другу отсоветуйте.

Правильные слова, только запоздавшие, если Бельт хоть что-то понимает в этой жизни.

Ночью Ласка отползла в дальний угол комнатушки и плакала, тихо, закусив кулак, чтоб не скулить. Бельта эти придушенные всхлипы не трогали, пусть и удивили поначалу. Намного больше раздражал шрам: он пульсировал мелко, часто, назойливо. Пора учиться разбираться, к чему его так дерет.