Книга Смерть ничего не решает, страница 72 – Евгений Данилов, Екатерина Насута

Записка была запечатана и помечена символом «Птица и Камень», что для знающих людей значило: Шаду Лылаху. Лично.

Ее все-таки не убили — мертвым не бывает так плохо. Кожа горит, кожи почти не осталось. Мучительно дышать, а шевелиться и вовсе невозможно. Чьи-то пальцы касаются щеки, отдирая присохшие волосы — тоже больно, мысли и те причиняют боль.

— Эй, — раздался шепот, — ты как?

Ответить? Элья не могла: губы застыли под кровяной коркой. Сейчас бы немного эмана…

— Ты жива? — Шепчущая тень наклонилась. — Ты должна быть жива. Нельзя умирать. Нельзя. Я не хочу, чтобы ты умерла. Я тебя не сразу нашел. Я помнил, что ты есть, а где — не помнил.

Ырхыз?

Ублюдок, которого Элья убьет. Если, конечно, сама выживет.

— Прости, я ведь не хотел так… Я исправлю, я все исправлю. Хочешь пить? Давай, вот так, аккуратно. Не торопись. — Тегин придерживает голову, чтобы было удобнее, но Элье все равно невыносимо тяжело. Холодная вода катится по губам, по шее, щекам, а то, что попадает в рот, отдает солоновато-горьким.

Выживет, ради того, чтоб вколотить плеть в глотку этому сукину сыну.

— Потерпи, сейчас Кырым явится… Он злой, и я ему не доверяю. Я никому не доверяю, но Кырым знает и молчит. Значит, пока можно, пока еще можно. — Шепот гладит кожу, странным образом чуть унимая боль. А от Ырхыза несет вином и чем-то еще: сладковато-мертвенный аромат, от которого к горлу подкатывает тошнота.

Если ее стошнит, он ведь снова разозлится.

— Кырым придет, Кырым вылечит. Он умеет. А я не знаю как. Я могу только наоборот. Почему ты молчишь? Ты ведь не умрешь?

Нет, не умрет. Не раньше, чем он — и пусть хотя бы это ее желание исполнится.

— Не бросай меня, пожалуйста. — Касаясь губ губами, Ырхыз делится дыханием и приторным ядом в нем. — Я больше не буду, обещаю…

Губы скользят, подбирая капли пролитой воды, царапают воспаленную кожу, а кольцо в нижней давит на подсыхающие раны. И руки, проклятые руки, сжимавшие плеть, обнимают, поднимают, баюкают.

Он думает, что может так легко обмануть?

Вот же плеть, обвила запястье. Толстая, с золотыми колечками, как та, которая на поясе у Урлака… У них у всех. В Наирате никуда без плети.

Темнота отступает, откатывается за линию из высоких чаш, в которых пляшет пламя.

— Кырым придет и больше не будет больно. Кырым умеет, — сказал Ырхыз. Из-за расплывшихся зрачков синие глаза казались почти черными. — Старая змея… Но ее яд защищает. Пока.

— Обо мне болтаете? — В дверях стоял пожилой наирец с кожаным кофром в руке.

Давно он здесь? Неважно. Вежливый поклон, внимательный, немого удивленный взгляд на тегина, и долгий цепкий — на склану.

— Ясноокий вновь был неосторожен? — В голосе раздражение. Элья вдруг испугалась, что человек уйдет, ведь из-за неё… Но ей нужна помощь, раз она больше не в состоянии помочь себе сама.

Ырхыз, положив склану на груду мехов, нежно погладил по щеке.

— Видишь? Опять! Ты говорил, что этого не будет, ты обещал, но оно снова… Видишь, ей больно, очень больно.

— Помнится, я предупреждал ясноокого, что лекарством нельзя злоупотреблять. В вашей неосмотрительности моей вины нет. Я лишь надеюсь, что вы не настолько увлеклись, чтобы навредить еще и себе. Будьте любезны подойти сюда.

Кырым поставил кофр на столик. Щелкнули замки, бесшумно откинулась крышка. Кырым — доктор? Как Ваабе? Доктора жестоки, Элья помнила и об этом.