Книга Черный принц, страница 84 – Екатерина Насута

А вечером принес брошь, золотую бабочку с расписанными эмалью крыльями.

— Извини, – сказал, – ромашки не нашел…

Бабочка останется.

Должно же у нее хоть что-то остаться?

— Прости. – Кейрен присел у кровати. А Таннис не слышала, как он вошел. – Я должен был сказать, да?

— Наверное.

У нее нет права требовать что-либо, она и не собирается.

— Я боялся, что все будет… так.

Он наклонился, уткнулся головой в скрещенные руки. Волосы мокрые… дождь? Или снег уже? Зима близко, а зимой солнца мало.

— Я не отпущу тебя… ты же понимаешь, что не отпущу. Не смогу.

И руки холодные. Перчатки потерял, пальцы вот побелели, ногти же сделались синими. И белые лунки на них проступили… потом будет жаловаться, что кожа сухой стала, трескается.

— Таннис, скажи что-нибудь… ты злишься?

— Нет.

И вправду это не злость.

— Я… хотел бы, чтобы все было иначе.

Жесткая ость волоса торчит, а пух слипся. И Таннис разбирает пряди неповоротливыми пальцами.

— Ты должен.

— Должен… я цветов не принес… но они не спасли бы, верно?

— Верно.

Вместо цветов Кейрен принес резкие запахи осени. Его глаза – лужи, в них тонет город. Его щеки – холодный камень стен, с которым придется расстаться.

Она уедет к морю.

И купит дом на берегу, непременно с красной черепичной крышей. Она будет вставать затемно, не в силах одолеть старую привычку, и выходить на берег. Поставит под навесом стул и столик.

…Кейрен, перехватив ее руку, целует. Холодные губы скользят по запястью, и надо бы оттолкнуть, сказать, чтобы убирался прочь… заплакать…

И потерять время, которого уже почти не осталось?

Там, на неведомом берегу, у Таннис будет уйма дней, а в переложении на часы и минуты вовсе бесконечность. И старая дровяная плита с дурным характером. Чугунная сковорода. Песок. И молотый кофе… Кофе Таннис не любит, но привыкнет.

Сейчас и здесь она цепляется за Кейрена, губами собирая воду с щек его, с колючих ресниц, с горячей воспаленной чешуи, что исчезает, стоит лишь прикоснуться.

— Я не позволю тебе уйти.

Шепот. И грохот его пульса. Узкие плечи и промокшая насквозь рубашка.

— Ты пешком шел?

— Бежал…

— Дождь?

— И снег тоже… я боялся, что опоздаю, что ты уйдешь… след остынет. Если бы ты ушла, я бы тебя нашел…

Таннис осталась.

Еще несколько дней. Еще несколько слов. И прикушенная, до крови прокушенная губа. Его кровь солона, как вода того безымянного моря, на берегу которого Таннис поставит дом.

И глядя на темные воды, станет вспоминать о нем.

— А экипаж почему не взял? – Ткань прилипла к коже, и Кейрен дрожит от холода и не только. Эту дрожь не унять прикосновением, но Таннис пытается.

— Не подумал… я так боялся не успеть.

Шепот.

Шелест. И треск рвущейся ткани, он освобождается от нее, торопится и в то же время медлит, не спеша избавить Таннис от платья. Пуговица за пуговицей. Горячее дыхание по коже.

— Я здесь…

…пока еще.

— Ты здесь, – он повторяет, отстраняясь, касаясь нежно. Болезненная ласка.

Беспокойное сердце.

— Я хотел бы сказать, что все будет по-прежнему, что ничего не изменится для нас… – Он не отводит взгляд.

…Таннис ненавидит осень за то, что осень прячет солнце.

— Но ты не будешь.

— Я не хочу лгать тебе. Другим, но только не тебе… простишь?

Простила, уже давно.

От остального Таннис спрячется на берегу. Пусть песок будет белым, как его кожа… и таким же шершавым… камни-чешуя… кости-дерево… и бездна времени для нее одной.