Онлайн книга «Черный принц»
|
— Чай надо вылить. – Грай перестала плакать, только всхлипывала время от времени, а подбородок ее мелко и часто вздрагивал. – Или с чаем? — Без чая… Чай отправился в чайник, и Кэри наполнила чашки коньяком. Грай взяла свою осторожно, словно опасаясь, что в руках чашка рассыплется. — А ты… когда-нибудь… — Никогда… Запах не был неприятен, скорее необычен. И Кэри, решительно вдохнув, сделала первый глоток. Горько! И горячо! Нёбо опалило, и она едва не выплюнула коньяк, но решительно заставила себя его проглотить. Едкий ком ухнул в желудок, и тот неприлично заворчал, напоминая, что от завтрака Кэри отказалась… и что обеда, кажется, тоже не предвидится. Ничего не произошло. Пустота не исчезла. И сердце саднило. — Горький какой, – выдохнула Грай. – Я… не собиралась плакать. — И я не собиралась. Слезы высохли, но глаза жгло, словно в них песка насыпали. — Я… мне просто страшно. – Грай качала чашку в ладонях. – Я… наверное, его люблю… а он меня нет. А если и да, то это ничего не значит… я видела, как твой муж на тебя смотрит, и… я завидовала. Было бы чему завидовать. Смотрел? Смотрел. С нежностью. И с улыбкой… у него чудесная улыбка, от которой даже морщинки на лбу разглаживаются. И Кэри касалась их, прятала, а Брокк смеялся, что он и вправду староват. Ничуть не старый. Подумаешь, пара седых волосков… …он уходил на полигон, порой пропадая там днями, чтобы вернуться, принеся с собой аромат ветивера и льда, полосатые камни и сухари, пропахшие дымом. Он подхватывал Кэри на руки, кружил и смеялся, казалось, поцелует, но… всякий раз отпускал. Отстранялся, когда она сама подходила слишком близко. Сбегал. Сбежал, и кажется, насовсем. — А он… – Грай вытащила из ридикюля смятую газету. Не «Новости», но судя по характерному желтоватому цвету страниц, «Сплетник». – Как он мог променять тебя на эту? Коньяк дарил тепло, и Кэри вдруг поняла, что безумно замерзла, не снаружи, но изнутри. И если не выпьет вновь, то умрет от холода. — Помнится, она тебе нравилась. – Кэри налила коньяка в чашку, и Грай протянула свою. — Это когда у меня жениха не было, – резонно возразила она. – А теперь есть и… я как подумаю, что он тоже… Грай часто-часто заморгала и мизинцем подхватила слезинку. — Мама говорит, что я должна ему соответствовать… а я не знаю как… — Я тоже… …она училась играть на клавесине, а учитель жаловался, что руки Кэри слишком неуклюжи, их не поставили вовремя и теперь она лишь впустую тратит время. Лучше заняться рисованием. Рисовать ей нравилось. Акварель и темпера, черная строгость угля. Линии, сплетаясь с линиями, создают картину. Берег, на который они выходили вместе. И Брокк помогал установить этюдник, отступал и, присев на землю, наблюдал за Кэри. Порой он вытаскивал записную книжку и принимался что-то черкать, вскакивал и, погруженный в собственные мысли, мерил шагами линию прибоя… иногда, летом, вытягивался на песке ли, на зеленой пропыленной траве и, надвинув шляпу на лицо, засыпал. И Кэри рисовала его. Спящим. Задумчивым. Раздраженным, когда он, схватив себя за ухо, хмурится. Сердитым и… счастливым? Слишком мало. Клавесин и краски. Год, проведенный вдвоем… побережье, море и янтарь, который выносит на берег… городская ярмарка с ее засахаренными яблоками, орехами в меду – их продавали завернутыми в тонкие сухие лепешки, и есть полагалось руками. Руки же становились липкими, и Брокк долго ворчал, оттирая с пальцев вересковый пьяный мед. А потом купил ей соловья в плетеной клетке. Птиц продавали мальчишки, и еще толстых жаб, которых тут же подкармливали мухами, и Кэри удивлялась – кому они нужны. А Брокк ответил, что покупают горожанки, кладут в молоко, чтобы молоко не скисало… |