Книга Черный принц, страница 206 – Екатерина Насута

И Освальд – не самая грязная из них.

…в тот день он стоял у окна, вцепившись бледными руками в гардины, не то желая содрать их, не то просто пытаясь не упасть. Он закрыл глаза и сквозь прозрачные бумажные веки смотрел на солнце. А по щекам катились красные слезы.

И Ульне, ставшая невольной свидетельницей этой слабости чужака, сказала:

— Прекрати себя мучить. Закрой окно.

Он не услышал.

И когда подошла, потянулась к гардинам, попытался оттолкнуть, но оказалось, что солнце истощило его силы. Мальчишка рухнул на пол, сдавил голову руками и завыл.

Наверное, ей следовало бы уйти, но Ульне осталась.

И села рядом.

Обняла его, удивляясь тому, до чего он худ. Под тканью дрянного пиджака – тогда он совершенно не умел одеваться – прощупывались острые плечи и длинная лента хребта.

— Не надо, мальчик. – Она гладила всклоченные его волосы, жесткие, пахнущие подземельем, и не позволяла вывернуться. Тогда у Ульне хватало сил. – Не плачь о том, чего нельзя изменить.

— Смириться? – выплюнул это слово.

Красноглазый, белолицый, с разодранными щеками, с полукруглым шрамом-меткой, мальчишка был страшен.

— Или смириться, или ждать, – ответила ему Ульне, вытирая кровь со щек. – Быть может, однажды жизнь подскажет, как поступить… терпение – это добродетель.

Она протянула ему испачканный кровью платок.

— Но для начала тебе стоит кое-чему научиться…

…он учился.

Менялся.

Изменился настолько, что Тедди это начало злить… ее беспокойный кузен захотел забрать и этого мальчика, хорошо, что не успел.

Освальд умен.

Упрям.

И честолюбив… он достоин носить имя Шеффолков.

— Подай нож, будь любезен. – Ульне не способна удержать книгу, и та падает, придавливает ноги немалым весом своим. А руки теряют способность нож удержать.

Пусть Освальд.

— Здесь. – Ульне проводит вдоль переплета. – Режь.

И клинок с хрустом ломает иссохшую кожу переплета. Рана ширится, и Освальд раздирает ее, уже понимая, что именно находится в тайнике.

Черный камень квадратной огранки, совершенный каждой гранью своей. Он вспыхивает яростно, оскорбленный многолетним пленом. И чернота отступает.

— Корону сделаешь сам. – Ульне протягивает руку, и камень ложится в нее. Тяжелый.

Слишком тяжелый для женщины.

А корона, надо полагать, и вовсе была бы неподъемна, но Освальду пойдет… семь зубцов… и не нужны другие алмазы, хватит и этого.

Черный принц, проклятый… в ушах звенит, и слышится голос отца… он сажал Ульне на колени, и она помнит, что от пиджака его вечно пахло псиной и табаком. Рыжие сеттеры вертелись у ног, укладывались перед камином.

…давным-давно, когда мир принадлежал людям, – хрипловатый простуженный голос был родным, и Ульне устраивалась в колыбели надежных рук.

— Ты опять рассказываешь ей эти сказки? – Мама отвлекалась от шитья.

— Это не сказки, дорогая, это правда… – Отец подмигивал Ульне.

Не сказки.

Правда.

Для двоих, ведь мама – не из рода Шеффолков, и значит, не имеет права на тайну, скрытую под толстым переплетом родовой книги.

Надолго?

Быть может, да… быть может, нет… алмазы иначе считают время, но Ульне ли не знать, что однажды наступит время, когда Черный принц обретет свободу.

Наступило. Он пылал черным пламенем, завораживал, манил, обещал, что мир изменится вновь… и наверное, когда-нибудь правнук Освальда расскажет другую сказку.