Книга Черный принц, страница 203 – Екатерина Насута

Она верила.

Когда-то.

— Таннис, я не хочу с тобой воевать. – Освальд встал и сунул руку в карман. – Но мне придется тебя запереть. Надеюсь, у тебя-то хватит ума не пытаться сбежать? Если вдруг возникнет подобное желание, то подумай, не о себе, Таннис.

Он ткнул пальцем в живот.

— Теперь ты решаешь за двоих.

…за троих, но о Кейрене спрашивать опасно. И слезы вновь текут ручьем, но эти – другие, от злости, которая отрезвляет.

— Успокойся. – Освальд останавливается у двери. – Пожалуйста. Я на дух не переношу женских слез.

А дверь запер на замок.

С-скотина.

Друг? Враг? Запуталась она? Едва не поверила… дом на берегу… и свобода, надо лишь подождать…

Таннис подняла со стола вазу, древнюю, как и все в Шеффолк-холле, и с наслаждением швырнула ее в камин. Стало немного легче.

Проклятье!

Выбраться надо… замок и дверь?

Ничего, справится Таннис с замком… что там у нее имеется? Она вытерла ладонями горящее лицо, глубоко вдохнула – все-таки столько плакать весьма и весьма утомительно – и подошла к туалетному столику. Пудра, крем… это в сторону. Воск для волос – туда же. Румяна в бумажной коробке. Кисти… слишком мягкие. А вот шпильки для волос – дело принципиально иное.

Тонкие. Прочные.

То, что нужно для несговорчивого замка.

Третий день кряду Ульне боролась с предательской слабостью. Кружилась голова, и как-то так, что даже во сне Ульне ощущала это головокружение. Она открывала глаза, цеплялась сухими пальцами за простыни, но те выскальзывали. Молчаливо вращался, все ускоряясь, пыльный балдахин, роняя на лицо Ульне лепестки. Они превращались в воду, вот только напиться этой водой Ульне не могла.

Пыталась.

Преодолевая предательскую слабость, она переворачивалась на бок, ползла к краю кровати, которая становилась велика. И, смяв простынь, тянулась к кувшину.

Неподъемный.

И полупустой.

Руки дрожат, они иссохли, превратились в вороньи кривые лапы с черными когтями. И когти эти оставляли следы на стекле. До чего же мерзкий звук… и стакан не удержать. Падает, проливается на простыни, оставляя влажное пятно. И Ульне пытается затереть его ладонями.

— Ты умрешь. – Тод выходит из шкафа. Он отпирает дверь ее ключом и вертит его на пальце.

Улыбается.

— Нет.

— Да, Ульне, все умирают, ты мне это говорила, помнишь?

— Я тебя любила, а ты предал…

— И ты отомстила. – Тод ронял ключ, который беззвучно падал на ковер оживших роз. Вот только лепестки их были из пепла. – Твое право.

Тод шел, и розы поднимались.

— Тебя нет… это сон… конечно, сон. – Ульне улыбалась своей догадливости. Только во сне воздух бывает настолько вязким, неудобным.

— Конечно, – соглашался Тод, присаживаясь на край кровати. – Сон и только. Игра воображения.

— Уходи.

— Почему? Ты не рада меня видеть? Мне бы хотелось думать, что ты по мне скучала.

— От тебя воняет.

Подземельем. И плесенью. Камнем. Железом. Ржавчиной, что расползалась по прутьям. Гнилью… этот сладковатый дух был особенно силен в первые месяцы после его смерти. Запах увязался за Ульне, поднялся по ступеням и перебрался через дверь. Он поселился в комнате, и сколько бы Ульне ни выветривала ее, не уходил.

— Помнишь, Марта сказала, что, наверное, где-то крыса сдохла? – Тод улыбался.

— Крыса. Ты и был крысой.

— Да неужели? А мне казалось, ты меня любишь…